Мы услышали мужские голоса, по-сефардски гортанные команды в мегафон. Мне становилось все труднее и труднее сидеть, хотелось лечь прямо здесь на полу, голова была тяжелой и клонилась вниз. Вокруг нас толпились полицейские и санитары, что-то меня спрашивали, считали пульс. Приехали носилки на колесиках, и мне было велено лечь. Я лег без протестов. Даже в тиронуте после марш броска не был таким измочаленным. Но я все-таки узнал Бину. Волосы распущены и развеваются, как боевое знамя. И чугунная сковородка в руках. Изо всех сил сосредоточившись, я понял диалог Бины и санитара:
− Что с ним?
− Шок. Потеря крови и стресс. Завтра будет, как новенький. Максимум послезавтра.
Приятно слышать. Только у меня времени нет до послезавтра. Отец завтра вернется из Бней-Брака, узнает, что мы тут устроили, и обломает об Натана какой-нибудь тяжелый предмет.
Розмари явилась в больницу как раз тогда, когда я спорил с врачом. Врач отвечал, что хочет понаблюдать за мной еще целые сутки, чтобы удостовериться, что шок прошел, спина не загноилась и инфекция никуда не пошла. Розмари велела мне слушаться специалиста и не возникать. Я решил уйти завтра утром. С лекарствами – хорошо, нет – обойдемся.
− Я нашла жилье для твоей матери и сестер.
− Почему только для них?
− Эта женщина очень набожна. Муж умер, дети разъехались. Она держит пансион и сдает комнаты за символическую плату тем, кого бьют мужья. Но у нее правило – мальчики должны быть не старше девяти лет. Твоим братьям уже больше. Я сказала ей ожидать женщину с двумя дочками.
− Что-то у меня набожность перестала вызывать доверие.
− Это твои личные тараканы. Эта женшина делает доброе дело, без нее жертвы семейного насилия оказались бы на улице. Вот тебе адрес.
− Спасибо.
− Шрага…
− Да?
− Я бы на твоем месте сейчас действительно никуда не дергалась. Я понимаю, что люди твоего склада считают за слабость признать, что им больно. В полиции таких много, наша профессия их привлекает. Дорон рассказал мне по телефону, что ты даже не упомянул порку, и если бы не твой брат, ты бы вообще остался без медицинской помощи. Ты бледный, у тебя замедлена речь. Если ты сейчас уйдешь домой, ты никому там не будешь в силах помочь. Хотя бы сутки они должны справиться без тебя.
Неужели по мне действительно видно, как мне нехорошо? Ладно, остается только спать с телефоном под подушкой.
На следующий день я зашел в свой подъезд и увидел, что на нижней ступеньке лестницы сидят Бина и Моше-Довид с Ришей. Бина сидела посередине и обнимала их, как наседка птенцов. Я похолодел при виде их испуганных лиц.
− Что происходит?
− Отец очень рассержен. Мы испугались и сбежали.
− А Натан?
− Он сказал, что останется.
Я взлетел по лестнице и рванул на себя входную дверь. Из салона доносились крики.
− Кого ты мне нарожала! Мало того, что они позорят меня, так еще и угрожают. Мало мне одного выродка, теперь еще и второй объявился. Я выгоню тебя на улицу и не дам развода!
Послышался грохот опрокидываемой мебели. Я распахнул дверь в салон. Мама забилась в угол, закрывая руками лицо и голову. Отец стоял посреди комнаты без капоты, с засученными рукавами. Натан закрывал маму собой и всякий раз когда отец делал движение в их сторону, поднимал над головой стул. Все трое оглянулись на меня. Отец налитыми кровью глазами, мама заплаканными, Натан как солдат в ожидании приказа.
− Явился, да? Думаешь, ты весь из себя, и отец тебе уже не указ?
Отец мне уже давно не указ. Господи, каким же нужно быть идиотом, чтобы заметить это только сейчас. Ровным, спокойным голосом я обратился к своим.
− Мама, собери документы и свои вещи. Натан, собери одежду свою и Моше-Довида. Не забудь кислородный аппарат. Подождите меня внизу, я скоро буду.
Натан обнял маму за плечи, как легкораненую, и вышел из салона. Отец рванулся за ними, но я загородил дверь.
− Разве я разрешил тебе уйти?
Я забаррикадировал дверь отцовским креслом и сел в него[123]. Вот теперь можно беседовать.
− Отец, ты хотел мне что-то сказать?
Он сидел за столом спиной ко мне, обхватив голову руками и раскачиваясь.
