− Мне жаль, что приходится мешать тебе молиться, но боюсь, что другого шанса высказаться у меня не будет. Тебе действительно следует молиться, потому что твои дела истощили терпение Всевышнего на небе и людское на земле. Наци брили головы еврейским женщинам прежде, чем их убить. Ты заставил мать обрить голову и потом много лет тщательно и жестоко ее убивал. Чем ты лучше наци? Пока дед был жив, ты не посмел этого сделать. Ты знал, что он, какой бы он не был кроткий и тихий, в глаза назовет тебя наци, если ты будешь обижать его дочь. А потом, когда он умер, ты решил на ней отыграться. Из всех нас ты любил только Залмана и только потому, что его успехи давали тебе возможность быть довольным собой. Когда твоим детям нужна была защита и поддержка, ты самоустранился. Я встал на твое место. Конечно, это твоя жена и твои дети, но это моя мать и мои младшие братья и сестры. В том, что в последние два года мне пришлось стать главой семьи, виноват только ты сам. Ты сам уступил мне это место. А когда твой сын попал в лапы подонку, ты пальцем о палец не ударил, чтобы его защитить. Тебя волновала только собственная репутация и репутация коллеля. Молись, отец. Это все, что у тебя осталось. Ты один на свете, и никто не любит тебя. Я глава семьи Стамблер, и я заявляю тебе, что ты нас больше не увидишь.
Я вышел из салона и тихо закрыл за собой дверь. Быстро покидал в спортивную сумку свои вещи, опустошил железную тумбочку в чулане. Увязал в простыни одежду Риши и Бины, собрал их девичьи мелочи, чтобы они не расстраивались. Открыл дверь квартиры, выставил узлы, подхватил собственную сумку и тяжелую коробку с книгами на Брайле. Благословен Ты, Господь, сохранивший и направлявший нас и давший нам дожить до этого времени.
Через полчаса около нашего двора остановилось такси. Дождь лил как из ведра, первый осенний дождь. Я покидал вещи в багажник, усадил всех в машину и назвал водителю адрес пансиона для женщин.
Громкий процесс над Мандельбаумом не состоялся. Расправа над Натаном напугала второго мальчика так, что он боялся даже рот раскрыть. Мандельбаум пошел на сделку со следствием и получил восемь лет. Больше всего меня разочаровало то, что не получилось громкого газетного скандала. Я бы очень хотел, чтобы все евреи узнали, что творится в нашей общине. Я не знал, что такое истинная жизнь по Торе, зато очень хорошо знал, где ее бесполезно искать. В том, что в тюрьме Мандельбаум медом лакомиться не будет, я был более чем уверен. Растлителей и насильников над детьми нигде не любят, они всем противны. Натан тоже не расстоился, а, похоже, даже обрадовался. Он решил сдавать на аттестат зрелости и по уши погрузился в учебники и светские книжки. Его приходилось по нескольку раз окликать, прежде чем он высовывал из книжки голову. Я хорошо помню это состояние информационного опьянения. Даже сейчас, через много лет, я еще из него не вышел, а в первый год было острым, как запах эфира, оно держало в тонусе и не давало спать. Дома у Офиры я фломастеры не нюхал потому, что не хотел ее обманывать и расстраивать. Но на службе, во время восьми-десяти часовых нарядов и постоянно меняющегося режима, это помогало не хуже кофе.
Мы втроем жили в вагончике на стройке. Даже караваном это было назвать нельзя, поскольку удобства были на улице, а водопровода не было вообще. Выслушав нашу историю, шеф сказал, что вагончик наш на обозримое будущее. Моше-Довид с Натаном потихоньку привыкали к жизни вне общины. Они сидели дома и учились. Моше-Довид продолжал одеваться, как раньше, а Натан просто расцвел от таких простых вещей, как джинсы, свитера и нормальная стрижка. Я искал для мамы постоянную квартиру. Чем скорее я найду ей нормальное жилье, тем скорее я смогу оставить Моше-Довида с Натаном и заняться наконец своими личными делами. В начале октября я позвонил Розмари, голос ее по телефону был совсем тусклым и усталым. Я понял, что позвонил не вовремя и решил не донимать ее, пока не буду готов ехать. В середине ноября позвонил из Хеврона Ури Страг и осторожно поинтересовался, какие у меня планы на ближайший шабат. Какие у меня могли быть планы?
− У меня корыстный интерес, – признался Ури. – Ты не представляешь, что у нас в шабат Хаей Сара[124] творится.
− Очень даже представляю. Приезжает в гости много народу, всем весело, арабы сидят по домам.
− Именно. Приезжает в гости много народу. Каждая семья обязана принимать гостей, не отвертишься. Я не против, но в этом году Хиллари тяжело. Если к нам поселят семью с детьми, мало того, что дети будут ходить на головах, Хиллари еще придется развлекать мать семейства и всюду ее сопровождать.
− Я надеюсь, она здорова? – встревожился я.
− Да конечно, здорова, просто очень беременна. В первых числах января ждем.
− Мазаль тов.
− Спасибо. Так я к чему. Если мы поселим тебя, то план по гостям будет выполнен, а Хиллари ты доставишь минимум неудобств.
