− Это немножко не то, Шрага. Моей сестре дают большие дозы сильных обезболивающих, в основном морфий. Больше ей ничем не помочь. Она бывает неадекватна, она уходит в другую реальность. Вполне возможно, что она тебя даже не узнает.
− Мы все равно будем ходить. Если к человеку никто не ходит, за ним просто перестают ухаживать.
− Я потому и расстраивалась.
− Хиллари… Она была у вас на шаббат? Она… радовалась?
− Да, три шаббата. Она сказала… что если бы она знала, что у нее такая семья, она бы не сдалась своей болезни. За последние месяцы столько всего произошло. Я даже удостоилась благословения. Благословения Аллаха. У Всевышнего есть чувство юмора, ты не находишь?
Не может быть, чтобы кто-то из соседей, уж какие они есть, пожелал благословения Аллаха поселенке, да еще беременной. Для них каждый еврей, который здесь рождается, – угнетатель и кость в горле.
− С кем из них ты общаешься? Ты что, не понимаешь, как это опасно?
− Если мы действительно в этом городе хозяева, то мы не должны вести себя, как запуганные параноики, шарахаться от каждой тени и стрелять в ответ на каждое движение. Раз мы не ставим их к стенке и не вывозим на грузовиках, значит, надо учиться с ними жить. В еврейской стране, в еврейском городе мы, к сожалению, не одни. Если бы она хотела стать шахидой, то она уже давно бы взорвалась.
Слава Богу, что это хоть не мужчина. При всей наивности Хиллари и ее странных американских идеях, понятие о чести у нее все-таки есть.
− Хиллари, она будет говорить с тобой о мире и нож за спиной держать.
− Она трость держит. Трость для слепых.
− Что?
− Ну чего ты так пугаешься? Ребенок, да еще слепой. Ну не могу я смотреть, как в нее камни кидают. Не по-еврейски это, не по-человечески.
Лестница, девочки из школы Кордоба, шуршание трости по камням. Никто не собирается отдавать ей город и страну, но неужели глотка воздуха для нее жалко? Хозяева должны вести себя как-то по-другому.
− Она благословила тебя?
− Меня и ребенка. Она по походке поняла, что я уже очень беременна. Мы почти каждый день вдвоем гуляли. Разговаривали, если на улице пусто.
− А потом?
− А потом она сказала, что отец сделал ей за эти прогулки выволочку и вообще отправляет ее в интернат для слепых в Иорданию. Она в общем-то на прощание меня и благословила.
− С тобой не соскучишься.
− В Хевроне не соскучишься. Мы дом в Касбе[126] выкупили. Скоро заселять начнем.
− Касба без тебя обойдется. В твоем состоянии…
− Да вы что все, сговорились? – в голосе у Хиллари зазвучало прежнее озорство, услышать которое на фоне всех этих трагедий я уже не надеялся. – Мне по пятьдесят раз в день напоминают про мое состояние. Изжога, задыхаюсь, спать не могу, разве тут забудешь?
Я счел, что лучший способ отвлечь Натана от его боли, это переключить его на чужую. В кои-то веки я оказался прав. Мы ходили в хоспис по очереди. Когда я впервые туда пришел, я знал, что иду в место, где умирают, и все равно оказался неподготовлен к безнадежности, которая там витала. Каждый раз, когда я выходил оттуда, я чувствовал себя узником, отпущенным из каменного мешка в чистое поле. От плотской оболочки Розмари почти ничего не осталось. Пустая шкурка с поникшими крыльями на паутине. Очертаний нельзя было различить под одеялом и только трубочка катетера, деликатно уходящая под кровать, напоминала, что это тело еще как-то функционирует. Вопреки предсказаниям Хиллари, Розмари меня все-таки узнала. Голос у нее был нормальный, только слова с трудом выталкивались изо рта.
− Это ты, Шрага. I knew you would come. Меня так сразу скрутило, не было сил. Я не имела права сказать тебе, я даже малкиному отцу не сказала. Эта информация пришла из Мосада, там секретность. Но сейчас это уже так не важно. Мосад… На них вышел кто-то из их людей в местном Хизб-ут-Тахрире[127]. Будто бы узбекский Хизб-ут-Тахрир держит в плену израильтянку. Но эти достойные люди общались между собой в середине мая, а до меня это дошло в конце августа. Они пытались поднять мятеж в какой-то из узбекских провинций, но даже узбекское правительство сумело расколошматить их к чертовой матери. И концы в воду. Узбекская ячейка Хизб-ут-Тахрира разгромлена.
Хизб-ут-Тахрир, Хизб-ут-Тахрир, что-то я такое слышал. Хамас, Хезболла, Бригада Мучеников аль-Аксы, Народный Фронт Освобождения Палестины, Демократический Фронт Освобождения Палестины, Исламский Джихад. Такое ощущение, как будто отвалил камень в пустыне, а из-под него расползлось.
− Шрага, – двумя пальцами она потянула меня за край рукава не сильнее, чем это бы сделал полугодовалый младенец. – Она вернется к тебе. Она жива и здорова. Если умирать медленно, как я, то дается ясность, свобода от любых шор на глазах. Я чувствую, что она жива. Она вернется и будет тебе
Предупреждала же меня Хиллари, что человек на морфии может быть неадекватен. Она пытается меня утешать. Как плеск дождя за окном, как улетающий стук поезда давно проехавшего полустанок, доносились до меня слова
