Рождество отмечали в ночном клубе «Семь пятниц», куда немцы с Проскуриным сбежали от бурного гостеприимства хозяев. Днем их вывезли покататься на горных лыжах, но, судя по виду Карла и Томаса, лучше бы их утром забыли в гостинице. Проскурин, напротив, был в совершенном восторге и весело описывал подробности спуска.
Да, это был его почерк. Если он что-то описывал, то непременно весело, если рассказывал, в этом обязательно присутствовали забавность и легкость. Я перебирала своих близких и дальних знакомых, и если находила в них этот самый позитив, то он либо прятался под маской клоунады или вульгарности, либо сам был маской. Это никак не походило и на привычный хохоток Бакунина, на его всегдашнюю готовность посмеяться над всем, не щадя и святого.
Впрочем, в этот вечер говорили мало — все время звучали какие-то блюзы, и, оставив немцев на попечение пресс-секретаря, мы танцевали бесконечные медленные танцы.
— Есть потребность сбежать в тихое место, — шепнул мне Сергей, когда вдруг грянул рок.
Я кивнула, и минут через двадцать мы сидели в крошечном кафе на Сибирской, где варили отличный кофе и живо пахло Новым годом. Пахло по-настоящему, как давно, когда елочные игрушки были стеклянные, а не китайские, а на елке висели хрупкие лыжники и космонавты. И опять мне казалось — прежде здесь было не так.
— Пора дарить подарки, Лиза, — серьезно проговорил Сергей и поставил передо мной небольшой сверток в блестящей упаковке, перевязанной лентой.
— Что, можно разворачивать? — растерялась я.
— Просто необходимо.
Я развязала ленту, развернула бумагу, достала коробку, нажала на кнопочку. Когда крышка вспорхнула вверх, не смогла сдержать возгласа. На синем бархате лежала золотая брошь с черным агатом в стиле ампир.
— Мы так не договаривались, — выдохнула я.
***
— Два часа! Это диагноз, — проговорила Томина и подвинула мне еще один шарик.
— Что два часа? — не поняла я.
— Рождественской истории с Проскуриным. Ты мне рассказываешь о нем уже два часа. Бедный, несчастный Бернаро.
— Бернаро, как всегда, в аэроплане.
— Причем здесь аэроплан?
— «Я в аэроплане, а ты — в помойной яме». Вы что, так не дразнились в детстве? Хотя позавчера он мне звонил.
— И что?
— Ничего. Я была в Бикбарде, телефон не ловил. А сегодня пришло сообщение.
— Ты перезвонила?
— Нет, конечно.
— И почему, стесняюсь я спросить.
— По всему, по всему, по всему. Не знаю, что ему сказать. Так вот, Проскурин.
— Проскурин уедет, и все. Кстати, когда он уедет?
— Тридцатого. Улетит в Питер.
— Почему в Питер?
— У него там родители. Будет с ними встречать Новый год.
— А жена?
— Не женат, я же вам говорила!
— Тридцать пять? Да, жених постарел. А живет он?
— В Москве и в Ганновере. Ты понимаешь, с ним потрясающе. Легко молчать, легко смеяться, легко обо всем говорить. Галь, я совсем не напрягаюсь, вот в чем дело. Мы вместе провели три дня, и ни одной неловкой ситуации.
— Да-а-а, три дня — это срок, я согласна. Ну, человек в командировке, то есть в отпуске. Ты что, не знаешь про командировочный синдром?
— Я знаю про командировочный синдром. Но здесь-то другое — типаж. Вот мне тридцать лет.
— Двадцать девять.
— И за все свои тридцать лет я практически не встречала людей, излучающих a — такую укорененность в жизни плюс б — такую радостную легкость бытия. Позитив, как теперь говорят.
— Ах, это? Так ты же вращаешься совсем в других кругах, где одни психопаты да гении.
Томина была права. Я увлеклась своей «рождественской историей» настолько, что позабыла обо всем. Это «все» не имело значения. Бернаро, Город, рыцари, профессор Сине- глазов, матрица Мелентия — все по-прежнему представлялось каким-то далеким сном. Только сначала это «все» задвинула куда-то за кулисы моя депрессия, а теперь гнала мысли об этом поглотившая меня эйфория. Такого праздника в моей душе не было давно, и был ли вообще — не помню.
.Я очнулась только тогда, когда пришел факс о смерти Вадима Арефьева — секретарь положила его на стол в числе других новостей. В факсе буднично и просто сообщалось, что заслуженный артист России, лауреат международных конкурсов Вадим Арефьев скончался на гастролях в Омске от передозировки снотворного.
Глава десятая Город пяти персонажей
1
Смерть Арефьева вернула меня на землю, где я очнулась в абсолютном одиночестве. Проскурин уехал с немцами на комбинат, Фрониус на нервной почве лежала с температурой, Томина пропадала на семинаре. Дуняшин с башкой ушел в предпраздничный номер, что-то там у него не срасталось. Обсудить ситуацию было не с кем, и, засидевшись допоздна в редакции, я все смотрела в окно, где ползли одинаковые трамваи. Накануне неожиданно наступила резкая оттепель, пошел дождь, ветер сдирал мишуру с деловитых ёлок и тащил по сугробам. На моей памяти такой жути в Городе не было никогда.
Дверь открылась, и возник Матвей Рольник, педагог-репетитор Балета Крутилова. Сейчас он руководил театром.
— Елизавета, здравствуйте. Я без звонка. Был уверен, что застану вас в редакции.
— Проходите, Матвей. Что случилось?
— Что случилось? М-м-м. Умер Арефьев. А я. Я должен кое в чем признаться.
Я кивнула на кресло напротив.
