Военные, освобождавшие Попасную, рассказывали: «Мы их целый день хреначим артиллерией, а они сидят в терриконе, там несколько этажей вниз укрепления. А ночью выбираются и по нам стреляют, после чего опять в свои норы прячутся. Никак их не можем выбить. Российские войска обеспечены едой, амуницией, бронежилетами. Нашим две буханки на четырнадцать дней. Без бронежилетов. Много погибших солдат ЛНР и ДНР. Опыта боевого нет. Раненых много. В больницах лежат, после взрывов ягодицы стерты.»
Бабушка на рынке говорит своей знакомой: «Я сыну и внуку сказала: „Живыми в плен не сдавайтесь“».
Другая говорит: «Мобилизовали всех. У меня соседа с первого этажа забрали воевать. Так он почти слепой!».
Беженец из Донецкой области рассказывал, как его просили перенести тела погибших людей. Они с соседями прятались в подвалах. Потом зашли военные ДНР, стали их эвакуировать, но начался обстрел, пришлось снова вернуться в подвал. После того как стихла долгая перестрелка, жильцов все-таки спасли.
«Возле моего дома стоял танк ДНР, — вспоминала девочка-подросток. — А в другом конце улицы — украинский. И вот они перестреливались, а мы с семьей лежали на полу».
Эвакуированный из Рубежного мужчина рассказал, что украинские военные ездили на двух автомобилях скорой помощи и на одной инкассаторской машине, останавливались между домами, стреляли и уезжали, а потом по этим местам бил ответный огонь. Это такая же тактика, как и в четырнадцатом году. Дом этого мужчины разрушен, возвращаться некуда.
Самое интересное, что за эти восемь лет украинская пропаганда так и не смогла сломить беженца из Рубежного. Он как придерживался таких же взглядов, как я, так и придерживается. Хоть он и жил в украинском Рубежном, но все равно болел душой за Россию. И вот в этом вся соль. И таких по всей Украине очень много.
Ехал с одним таксистом по городу. Он рассказал, наверное, главную историю своей жизни. У него жена долго не могла забеременеть. Пришлось делать ЭКО, все удачно. Да так удачно — сразу две девчонки родились. А ему было сорок лет в год их рождения. Дочки росли здоровые и красивенькие. Потом началась война. Снаряд попал точно в их комнату, разворотив полдома… Хорошо, что к этому времени мужчина вывез семью на безопасную территорию. Уберег Господь таких долгожданных для этого таксиста детей.
Бабушка в маршрутке попыталась расплатиться гривнами. Водитель сказал: «Я гривны не принимаю!». Она ничего не ответила. Парень встал и заплатил за нее. Хотя водитель старушку и не выгонял, провез бы бесплатно.
Бабушка, видимо, беженка из украинской части Донбасса, рублей у нее не было. Вот отношение наших людей к ним. Хотя мы были по разные стороны баррикад. И, вероятно, пожилой женщине здесь не нравится. Но все луганчане помогают таким беженцам как могут.
Но понятно, что люди, прибывшие с тех территорий, разные. И есть такие, которые против нас. Подростки из Рубежного, сидевшие на лавочках возле университета: «Слышали, что наши сегодня ночью сепаров мочили?» Для них мы — уже чужие, сепары, террористы. Украинская пропаганда постаралась. А для нас они — заблудшие братья, сыны и сестры.
Сколько таких историй…
Утром поехал встретиться со знакомыми любителями поэзии и литературы. Приехал пораньше, чтобы прогуляться по парку Щорса. Детворы много — бегают, играют, рядом мамы.
Памятник, посвященный погибшим детям. Раньше он был похож на надгробие с написанными именами. Теперь он представлял собой композицию, изображающую ангелков разных размеров. Самому младшему погибшему ребенку был месяц, самому старшему — семнадцать лет. Пожить не успел ни один из них.
Рядом когда-то жили мои друзья. Где теперь они?
Подошел Марк, серьезный и немного рассеянный, как всегда. Пошли на квартиру. Там уже ожидали другие участники кружка. Читали стихи, пили коньяк и закусывали тем, что принесли. Рассуждали о литературе, смеялись… Собираться в библиотеках сейчас нельзя, потому что украинцы могут ударить «Точкой-У». Но желание общаться и делиться своими произведениями очень велико. И с удовольствием про любовь читают и слушают, а про войну… как она надоела. Марк сказал, что не может ничего про войну писать, вообще не пишутся стихи, а Алеся не может писать ни о чем, кроме войны.
В этот момент я подумал: «Может, мы все исчерпали свой лимит на счастье — и остаток жизни нам будет все время тяжело?».
Я вспоминал разговор с Женькой. Пусть мы с ней по-разному смотрим на ситуацию, но в одном она права: все это надо заканчивать. Не надо было и начинать, но раз так случилось, нужно все заканчивать, чтобы не было жертв…
А как ты это закончишь, если вершится мировая история, и Донбасс — важная часть этого? Хочется уехать в глухую деревню, чтобы никого не было рядом. Но так не получится.
Колонна техники проезжает мимо, гудит, — бронемашины, гаубицы, грузовики. А я на окраине города стою и пью кофе, согреваясь в прохладное апрельское утро. Что я здесь делаю? Рядом завод, на котором работали мои предки. Может, я к ним пришел сюда? Ведь не только по кладбищам ходить?
