К полудню значительно теплеет. Я шагаю по трамвайным линиям мимо заброшенного старого парка и вижу чудо. Вижу картину, почему-то потрясшую меня до глубины души.
Идет девушка в белом платье. Худенькая, фигура практически подростковая. С округлившимся животом. Беременная. И в такое время? Спецоперация, боевые действия. Где твой муж, красавица? Наверное, на фронте. Сейчас почти всех забирают. А ты идешь, и улыбаешься, и пританцовываешь на ветру. Потому что ты несешь в себе искру непобедимой тяги к жизни. Ты смотришься как инородное тело. Здесь не может быть счастливых людей. Не сейчас.
Я смотрел ей вслед… Как же прекрасна жизнь! Как я хочу, чтобы все были живы! Как я хочу, чтобы все улыбались друг другу!
Как пел Виктор Цой: «А мне приснилось, миром правит любовь, а мне приснилось, миром правит мечта, и над этим прекрасно горит звезда. Я проснулся и понял — беда». Не время для любви, не время для мечты. Звезды оборачиваются ракетами «Точка-У», и они горят, но не в небе, а здесь, на земле, сжигая все. Время для бед…
— Я стих написала… о тебе, — пришло сообщение от Милы.
— Классно. Покажешь?
— Нет… не знаю. А тебе посвящали стихи?
— Да, было дело, — честно ответил я.
— Тогда тем более не покажу!
Эти глаза, смотрящие на меня в автобусах, магазинах, на улице. Такие разные. С обидой, упреком, непониманием, усталостью… Такие родные.
Вернувшись домой, я застал у нас женщину. Лицо ее покраснело от слез. Мама утешала ее. Я узнал тетю Веру — мамину коллегу. Я знал ее с детства, потому что часто приходил к маме на работу.
— Сынок, тут такое дело…
— Что такое? — спросил я с тревогой.
— У тети Веры сыну исполняется через месяц восемнадцать лет. Его призовут на фронт. Нужна российская прописка.
— Да, конечно. Без проблем, я только у Ани узнаю, не против ли она.
Слезы на глазах тети Веры исчезли. Она смотрела на меня с недоверием, но и с надеждой. Я ответил уверенным спокойным взглядом, мол, все будет хорошо.
Я написал Ане, рассказав об этой ситуации. Ее реакцию я предвидел — она была против. Мы немного поругались из-за этого. Я пытался ее переубедить.
— Если я могу спасти хоть чью-то жизнь, то я это сделаю! Через месяц парню стукнет восемнадцать лет — и его отправят на войну. Он не вернется с нее, у него нет опыта. Мать останется несчастной на всю оставшуюся жизнь.
— А если они квартиру отберут?
— Это друзья семьи! Да и как вообще они отберут квартиру? Перестань!
— Делай что хочешь.
Я заверил тетю Веру, что все будет хорошо и прописку ее сын получит. Ничего с ним не случится. Она начала эту песню про благодарность, про то, что в долгу не останется.
— Я понимаю, это дорого стоит. Но я заплачу.
— Тетя Вера! Успокойтесь. Я вас с детства знаю. Я никогда не возьму с вас за это деньги. В мирное время, может, и взял бы. Но не сейчас.
Вечером сидел на лавочке в своем дворе. Тишина вокруг, на улице никого нет, окна практически не горят. Немного продрог от ветра, то затихавшего, то вновь набиравшего силу. Привычные сквозняки наших дворов, заставленных хрущевками.
Вот вроде сделал доброе дело, а тошно почему-то было. «Так ты хочешь быть хорошим, чтобы все тебя любили? — напряженно думал я. — А не наплевать ли на всех остальных? Разве ты кому-то из них нужен? Кто-то за тебя вот так впряжется?» Иногда мне кажется, что я никого не люблю. И себя в первую очередь.
Раздав все, что привез, родным и знакомым, я возвращался в Воронеж. Со мной в автобусе все так же ехали одни женщины, старики и раненый военный. Так же в ногу, как и тот, с которым я ехал в Донбасс. Он так же хотел снова в бой после того, как подлечится.
Таможенник на границе спросил:
— В боевых действиях участвовали?
— Нет.
Почему-то назад дорога всегда быстрее. Снова за окном была моя любимая картина: темные поля, слабо освещенные спящие деревни и города, одинокие машины и большегрузы. В наушниках — любимая музыка.
Я чувствовал, что впереди тяжелые времена. И нам придется в них жить и умирать, но главное не в этом, а в том, что мы должны эти темные времена завершить. Чтобы наши потомки на собственном опыте не ощутили того, что выпало нам. Чтобы знали о войне только по книжкам. Но это только мечты… Видимо, таков путь человека.
Рано утром я открыл двери квартиры. Аня еще спала, но из-за шума проснулась. Приоткрыла один глаз и улыбнулась. Я упал в ее объятия.
— Я так скучала.
— И я. Прости меня за все.
Я был переполнен нежностью к жене, не хотел выпускать ее из рук.
— Я так много приятных слов хочу тебе сказать, но они все растерялись. Спасибо тебе за все, Аня. Я только твой, никогда тебе не изменял и надеюсь, что такого не будет. Извини еще раз за все.
— Ничего, мой хороший. Не переживай. Постричь тебя надо. Седины добавилось.
А через некоторое время мы встретились с Милой. Я смотрел на нее, симпатичную, весеннюю, легкую, и понимал, что мой запал к ней остыл. Нет, не угас окончательно, я все так же восхищался и дорожил ею. Но… больше не хотел…
Дома ждала та, которая была со мной все эти непростые годы. Та, к которой запал до сих пор не остыл.
