Извозчик ждал у крыльца.
Пушкин сел, и поехали.
Старый дядька стоял на высоких ступеньках и всё кланялся, кланялся…
«Прощай, Прокофий… Прощай, Лицей…»
Когда немного отъехали, Пушкин оглянулся. Лицея не было видно.
Лошадь бежала резво. Выехали на большую дорогу, ведущую в Петербург.
Пушкин опять оглянулся — вековые деревья парка, золочёные главы дворцовой церкви удалялись и таяли в сероватой вечерней мгле…
С Пущиным и Кюхельбекером он увидится в Петербурге. Дельвиг будет далеко. Он уедет на время на Украину к родным.
Милый Дельвиг… «Храните, о друзья, храните ту дружбу с тою же душой…»
Пушкин сел поудобнее и больше во всю дорогу ни разу не оборачивался. Но думал о том же: о друзьях, о Лицее.
«Храните, о друзья, храните ту дружбу с тою же душой…»
Они встретились на Невском, возле ресторана Талона. Пушкин обедал там со знакомым гусаром и, выходя, нос к носу столкнулся с проходившим мимо Пущиным.
Тот был великолепен в своём новом, с иголочки, гвардейском мундире.
— Пушкин!
— Жанно!
— Завтра едем вместе?
— В том случае, любезный друг, если отец раскошелится и даст денег на извозчика. Ежели не даст, мне придётся отправиться в Царское пешком. У меня ведь…
Пушкин вынул и подбросил пустой кошелёк.
Оба дружно рассмеялись.
— Не горюй, Александр, я тебя подвезу. Ну, до завтра. Спешу.
— До завтра, Жанно.
На следующий день, двадцать первого октября 1817 года, они вместе отправились в Царское Село.
Ещё в июне, расставаясь, Пушкин и его товарищи положили каждый год собираться и торжественно праздновать день открытия Лицея.
И теперь те из них, кто служил в Петербурге, сговорились и нагрянули в Царское Село. Их собралось тринадцать: Пушкин, Пущин, Кюхельбекер, Малиновский, Вольховский, Корсаков, Илличевский, Бакунин, Маслов, Стевен, Саврасов, Корнилов, Костенский… Пушкин первым делом убежал один в парк.
В лицейском зале был спектакль и бал. Они сидели среди гостей как равные и не без зависти смотрели на подростков в синих мундирчиках. Те учились теперь в их классах, играли в их зале, жили в их кельях.
Бал ещё не кончился, а тринадцать первенцев Лицея, уединившись с Энгельгардтом, вспоминали недавнее прошлое, говорили о тех, кого с ними не было.
Пушкин очень жалел, что нет с ними Дельвига. Дельвиг числился на службе в Департаменте горных и соляных дел, но служить не торопился. Гостил у родных.
— Он всё ещё ищет в Южной России каких-то каменных угольев и никому ни слова не пишет, — шутил Энгельгардт.
Вспоминали и Матюшкина.
Недавно проводили они его до Кронштадта, откуда на военном шлюпе «Камчатка» отправился он под командой капитана Головина в кругосветное плавание.
Пушкин рассказывал, как учил Матюшкина вести «Журнал путешествия». Наказывал записывать все подробности жизни, все обстоятельства встреч с разными племенами и характерные особенности природы.
Кюхельбекер читал стихи, что сочинил накануне отплытия Матюшкина:
Кюхельбекер был верен себе и продолжал сочинять стихи своим излюбленным размером — гекзаметром. Энгельгардт писал Матюшкину: «Кюхельбекер живёт как сыр в масле; он преподаёт русскую словесность в меньших классах вновь учреждённого Благородного пансиона при Педагогическом институте и читает восьмилетним детям свои гекзаметры; притом исправляет он должность гувернёра; притом воспитывает он двоих молодых Тютчевых; …притом присутствует очень прилежно в Обществе любителей словесности и, при всём этом, ещё в каждый почти номер „Сына отечества“ срабатывает целую кучу гекзаметров… Кто бы подумал, когда он у нас в пруде тонул, что его на всё это станет».
Педагогика Кюхли интересовала товарищей. Трудно было представить, как подобный чудак учит уму-разуму малых детей. Но Пушкин заверил всех: ему доподлинно известно от брата Лёвушки, который учится в Благородном пансионе, что Вильгельм Карлович превосходный педагог.
