«Прицепились к Пушкину, теперь прицепятся к Кюхельбекеру», — огорчался Энгельгардт.
После Кюхельбекера «прицепились» к профессору Куницыну. Куницын не преподавал уже в это время в Лицее, служил в Министерстве народного просвещения. В 1820 году он издал книгу «Право естественное». А спустя некоторое время Энгельгардт писал Матюшкину: «Ты, вероятно, уже слышал, что „Естественное Право“ Куницына… конфисковано и запрещено, как книга пагубная, нарушающая веру христианскую и расторгающая все связи семейственные и государственные, что Куницын от всех должностей по министерству народного просвещения отставлен и запрещено ему что-либо и где-либо преподавать. Жаль, а Куницын умел учить и добру учил! А люди презрительные во всяком отношении — и ума и сердца — напр., Гауеншильды, Карцевы и им подобные, остаются и награждаются. Плохо, если это продолжится».
Это продолжилось.
В 1822 году Лицей из ведения министерства просвещения был передан в Управление военно-учебных заведений. Муштра и фрунт — вот наилучший способ искоренить «лицейский дух» — так решило высшее начальство.
Участь Энгельгардта была тоже предрешена. Письма его к Пущину и к другим бывшим воспитанникам становились всё более тревожными и грустными. В 1823 году он получил отставку.
Директором Лицея назначили аракчеевского ставленника генерал-майора Гольтгойера.
Всё лучшее в Лицее было уничтожено, разгромлено…
Сумрачно слушал Пушкин рассказ друга о Лицее.
Когда Пущин уехал из Михайловского, Пушкин, набрасывая строфы послания к нему — «Мой первый друг, мой друг бесценный», — с горечью писал:
Их Лицея больше не существовало.
У судьбы было другое, более определённое название: российское самодержавие.
Лицейскую годовщину 1825 года Пушкин праздновал один в своём забытом богом Михайловском. На дворе стояла осень, сад почти совсем облетел, дождь и ветер хозяйничали на опустевших лугах и нивах, покрывая сердитой рябью гладь озёр и Сороти. В пустых нетопленых комнатах старого ганнибаловского дома было неуютно и сыро. Только в кабинете у Пушкина пылал камин и на столе среди книг и бумаг стояла початая бутылка вина. Он пил один за здоровье товарищей.
Он вспоминал друзей… Пущин и Дельвиг недавно навестили его, побывали в Михайловском. Он слышал их голоса, чувствовал крепость дружеских объятий, теплоту их рук. Он думал о них.
Он вспоминал и других, ждал к себе Кюхельбекера. Из самых глубин его сердца рождались строки, прославлявшие их лицейский союз:
Как хотелось ему опять очутиться среди товарищей. И ему верилось, ему страстно хотелось верить, что скоро кончится заточенье и он вернётся в ожидающий его дружеский круг.
