— Да! — сердито проворчал Макасс. — Дело вроде бы обычное, но работы столько, что мне и полгода пришлось бы тесать. А на что жить? Кериза зарабатывает лишь от случая к случаю, да и то гроши…
Он оборвал себя и повернулся к дочери:
— Ах да, чуть не забыл. Тебя зовет к себе достопочтенная Элиссар, жена Гасдрубала-шалишима.
Гостю он пояснил с явной гордостью:
— Кериза — известная мастерица укладывать волосы. Ого, пожалуй, никто так не умеет укладывать локоны. Даже знатные дамы, у которых есть свои искусные рабыни-парикмахерши, посылают за Керизой, когда хотят выглядеть особенно красиво.
— Я не стану запрещать, — серьезно ответил Кадмос. — После свадьбы она сможет и дальше этим заниматься.
— После свадьбы? — старый каменотес удивленно взглянул на него. — Ей еще не время. К ней сватался тот толстяк…
— Отец! — смущенно, с явной досадой перебила Кериза.
Макасс осекся, крякнул.
— Это дело обычное, — спокойно продолжил Кадмос, — но неважно. Как только она выйдет за меня…
— Ты меня еще не просил! — с обидой и возмущением воскликнула Кериза.
— Зачем? Мы и так друг друга понимаем. Не притворяйся.
Макасс достал из тайника лучшее вино и уже не разбавлял его водой. Вскоре они оба с будущим зятем заговорили откровенно и громко.
— Стало быть, хочешь взять Керизу? Ну, твоя воля! Девка ничего, что и говорить. Вся в мать пошла. Ты должен увидеть, какую стелу я ее матери высек. Красивее нет даже у дочери Абибаала. Той самой, что, знаешь, лежит среди одних вельмож на мысе Камарт. Я мог себе это позволить. Не то что теперь.
— Теперь все хуже.
— Верно говоришь. Мудрый ты, хоть и молокосос, а девку у меня забрать хочешь. А она послушная, работящая. Со всем сегодня стало хуже. Взять хоть Бомилькара, богача, с родом Баркидов в родстве, что он творит? Нашел отличную глину на пустыре, за стеной Мегары, а теперь, по наущению какого-то дьявола, проклятый, печи построил, рабов нагнал и обжигает из этой глины гробы. Понимаешь? Вместо того чтобы тесать камень, как велось испокон веков, этот лепит из глины — быстро и дешево. И чем жить каменотесу? Когда храм строят, капители и статуи высекают храмовые рабы. Иеродулы, псы бы их драли!
— Везде одно и то же. И у нас, рыбаков, то же самое. Этот Санхуниатон…
— Из рода Магонов? О, на этого не говори ничего плохого. Род достойный, никаких там воинов, одни купцы да жрецы. Этот Санхуниатон дал мне хорошо заработать, когда строил новый фонтан в доме своей любовницы.
— И что с того? От этого он сразу порядочным стал? А именно что нечистый боров, помет паршивого верблюда! Чтоб проказа изъела ему пах! Знаешь, что он сделал? Закупил тридцать лодок, посадил на них рабов и посылает на лучшие рыбные места. А как появится кто из нас, свободных, так они гонят, сети рвут, бьют, и всегда толпой.
— И у Керизы работы мало, потому что везде рабыни причесывают своих госпож.
— А в порту и канатчики остались без работы. Потому что этот Абсасом, у которого самый большой флот, с каждым днем все больше требует за канаты. И за волокно тоже. Или вовсе не хочет продавать, потому что все отдает в мастерские Балетсона, своего дружка. А тот нанял рабов, вьет канаты и веревки, плетет сети, и все у него куда дешевле, чем у свободных.
— Гнев богов на себя навлекают. Чтоб им Кабиры по ночам являлись! Выпьем!
— Выпьем! Везде так. Седьяфон, бывший суффет, сколько кузниц держит, сколько оружейников нанял, и все, конечно, рабы. И теперь, когда властям нужны доспехи для войска, где они их покупают? У Седьяфона! А Гасдрубал, суффет, приходится Седьяфону тестем.
— Как ты станешь моим. Выпьем!
— Выпьем! Доброе вино. Везде одно и то же. Богачи нанимают рабов, их трудом богатеют все больше и больше, а ты, свободный человек, подыхай.
— Верно. И все это якобы по закону.
— Вот именно. Только Зебуб мог нашептать такие законы и теперь потешается. Пора, пора все это менять.
— Правда. Знаешь что? Когда созовут народное собрание, я подниму этот вопрос. Меня знают на площади, слушают.
— Да знаю я. Некоторые болтают, что у Карт Хадашта есть и свои трибуны, как в Риме: Лестерос и Макасс.
— Э, шутки. Нет у нас такого закона.
— Знаю. Но люди вас слушают.
Старик нахмурился и подлил себе вина, забыв даже о госте.
— Народное собрание, — мрачно начал он после паузы. — Люди слушают… Э, да что там… Кто умен, тот знает, что все это пустая морока. Когда суффетам что-то нужно, когда им или Советам требуется глас народа, они созывают собрание. А потом так ловко нагонят туда своих людей, таких ораторов выставят, что говори что хочешь, голосуй как хочешь — все равно утвердят то, что подсунут власти. Лишь дурачат толпу, которой кажется, будто она что-то значит, будто ее воля — высшая. Удобно и спокойно. Тьфу! Закон! Все по закону!
Кериза робко вставила:
— Но ведь с Херсой это, наверное, не по закону. Разве мог дядя продать ее в рабство?
— Наверное, не мог, но разве трудно создать видимость? Обвинит ее в краже, или в богохульстве, или еще в чем-нибудь, вот и все. Жаль девчонку. У старой Атии? Худший, пожалуй, лупанарий. Жаль девчонку.
Вино действовало все сильнее, и Макасс вдруг сжалился над дочерью.