«Проклятая слабость! Все-таки голос срывается и дрожит при этом имени. Но эта дрянь, эта негодница… и эта счастливейшая из женщин — не может понять причину. Лишь благодаря этому она еще может жить. О, богиня! Может жить и стать его любовницей! О, Астарта, как же тяжко ты караешь, какие муки ты посылаешь!»
Она все же овладела собой и снова говорила спокойно и сурово, глядя Херсе в глаза.
— Как ты это сделаешь — твое дело, но так должно быть. И постарайся быть для него… ну, ты понимаешь. Ты должна разговорить его. Он, к тому же, будет пьян. Говорят, мужчины в минуты наслаждения легко и охотно говорят. Понимаешь? Если ты хоть словом обмолвишься о нашем разговоре, тебя ждет смерть. Если забудешь хоть одно слово, хоть один жест из того, что скажет или сделает Гидденем, — то… то вернешься к Атии. Понимаешь?
— Я понимаю, пречистая и святейшая. И… и я постараюсь.
Лабиту резко отвернулась. Эта ничтожная постарается! Это значит, что Гидденем найдет в ее объятиях негу, безумие, забвение! Забудет о той, таинственной, что… что была с ним в священную ночь! Мужчины легко забывают!
— Ты должна сразу по возвращении прийти сюда и рассказать обо всем! Немедленно! — Она едва выговорила эти слова, но Херса приняла их тон за гнев по непонятной ей причине и поспешно, с облегчением удалилась.
***
Небо на востоке еще не предвещало и слабейшим отблеском приближение дня, когда Херса вернулась и, помня суровый приказ, явилась во дворец, требуя немедленно допустить ее к верховной жрице. Не успела изумленная и нерешительная иеродула двинуться к кубикулуму, как Лабиту уже появилась в прихожей. Она была полностью одета, как и прошлым вечером, а значит, верно, и не ложилась вовсе. Лишь лицо она закрыла квефом до самых глаз. Глаза ее блестели, ввалившиеся, с темными кругами.
— Ты здесь? — голос был глухим, почти безразличным. — Говори!
Когда ошеломленная девушка молчала, Лабиту порывисто подошла к ней. Херса была раскрасневшейся, волосы ее в беспорядке, и чуткие ноздри Лабиту уловили исходивший от нее запах вина, пота, едких благовоний — запах разврата.
Жрица отшатнулась, хотя руки ее дрожали от едва сдерживаемого желания схватить за шею и задушить эту дрянь, которая с Гидденемом… которая посмела… С трудом она прошептала:
— Говори. Был на пиру Гидденем?
— Был, Баалат, — тихо ответила Херса.
— И… что? Он выбрал тебя?
— Как ты велела, Баалат. Я постаралась…
Голос Лабиту становился все более хриплым, когда она спрашивала:
— Что он говорил, что делал, что ты заметила?
Херса послушно начала рассказывать, хоть и тихо, и сбивчиво:
— Он… он был пьян… Он потащил меня, сорвал столу…
— Что он говорил, меня волнует, что он говорил!
— Да, Баалат. Я старалась запомнить. Но сперва он ничего не говорил. Только поднял мне левую руку, внимательно осмотрел кожу под мышкой и лишь потом крикнул: «Родинок нет! Чистая кожа!» А потом добавил: «Я могу любить тебя!»
Лабиту нетерпеливым жестом отослала изумленную Херсу, которая хотела ведь рассказать, как Гидденем, утомленный любовным безумием, лежал рядом и шептал: «Сегодня богиня не будет карать. Это, верно, знак, что она простила. Ибо ты гедешот, а знака у тебя нет. О, сегодня я буду спать спокойно». Она хотела рассказать, как, вопреки этим словам, воин внезапно вскочил среди ночи и выбежал, а она, недолго подождав, тоже ушла, как и велела верховная жрица. Лабиту хотела, чтобы ей рассказали все, ждала, а теперь прогоняет после нескольких слов.
Лабиту осталась одна. Она машинально натянула квеф еще плотнее на лицо, придерживая его рукой. Недвижимая, с опущенной головой, она долго пребывала в задумчивости.
Наконец она подняла веки и медленно оглядела комнату, как человек, вернувшийся после долгого отсутствия, решительным шагом подошла к серебряному зеркалу, подняла руку и долго, внимательно разглядывала родинки. Они были темными, маленькими, как чечевичные зерна. Прижженная в течение нескольких дней кожа должна была оставить темные шрамы, похожие на родинки.
Она схватила каламистр — римские щипцы для завивки волос — и стала нагревать его над пламенем лампады. Она держала его долго, пока железо не стало фиолетовым, предвещая, что вот-вот раскалится. Тогда она снова подняла левую руку и решительно, смело приложила раскаленное железо к телу. Кожа зашипела, нечеловеческая боль пронзила каждый нерв, но Лабиту не переставала улыбаться. Лишь когда обе родинки исчезли, выжженные вместе с немалым куском кожи, — она отняла щипцы. Она глубоко вздохнула и умело принялась обрабатывать ожог оливковым маслом и специально приготовленной смолой стираксового дерева.
В тот же день, закутанная в широкий плащ, накрашенная так, что никто не мог заметить ее бледности, она велела нести себя в лектике в дом Бомилькара, крупнейшего торговца рабами. Там она сказала, что ей нужна новая гедешот для храма, и, зная о привозе новых невольниц, она хочет выбрать себе одну из них. Заплатит не торгуясь.