— Ты можешь в Карт Хадаште все, — спокойно ответил жрец. — Можешь, и, несомненно, сделаешь это. Ты велел забрать на нужды города все запасы дерева, канатов, железа, бронзы, можешь и освободить рабов.
Он наклонился к его уху и прошептал:
— Но я осмелюсь посоветовать тебе, господин, не освобождать их сразу. Пообещать, что свободу получит тот, кто отличится. И… и приставить к ним женщин. На тех же правах.
— Зачем?
Жрец слегка улыбнулся.
— Всегда лучше знать, о чем будут говорить в этих отрядах. А этих женщин, если позволишь, — приставлю я.
— Хорошо. Но я хочу, чтобы это распоряжение утвердило народное собрание. Пусть Макасс и Лестерос созовут его на завтра. Но пусть не знают, по какому делу.
— От меня не узнают, — сухо произнес жрец.
Биготон не сдержал слова. Вызванный верховной жрицей Лабиту, он послушно и подробно докладывал ей обо всем. Он в точности повторял слова Гасдрубала, его странные вопросы, его решения.
Лабиту слушала, в нескольких местах прервала его короткими вопросами и наконец велела Биготону уйти. После недолгой внутренней борьбы и страха она пересилила себя и внезапно, хоть это и не было время молитв, быстро пошла в храм.
В садах несколько служанок ровняли дорожки, какой-то жрец убирал с клумб отцветшие цветы, в самом храме две жрицы украшали жертвенный стол перед изваянием богини. Две вечно горящие лампады были почищены и наполнены маслом, ибо пламя их горело ровно и ясно.
Лабиту с нетерпением отослала жриц и велела им тщательно затворить врата. Она проверила, заперты ли также потайные двери за статуей, и медленно вернулась в главный неф. Хоть она и шла медленно, воздух в храме был так спокоен, что и этих движений хватило, чтобы пламя лампад колыхнулось. Тени заплясали по стенам, взволновалась тьма.
Лабиту присела на ступени жертвенного стола и застыла в задумчивости. Почему Гасдрубал спросил Биготона, станут ли по его приказу девственные жрицы гедешотим? Просто так? Или он считает это величайшей жертвой, которую может принести город? Или же… он что-то знает? Такой человек ничего не говорит просто так. Долгий путь, через множество уст и ушей, должна была проделать такая весть, чтобы дойти до самого рошеш шалишима. Нет. Это невозможно. Прекратились бы жертвы, не было бы толп в храме, уже раздавались бы крики, требования суда и кары.
Она медленно подняла голову и взглянула на статую. Высеченная из белого камня богиня, выше человеческого роста, величественная, внушающая страх и почтение даже среди неверующих, смотрела перед собой, в сумрачную даль огромного храма.
Лабиту, конечно, знала некоторые уловки, к которым прибегали жрецы. Народ верил, что изваяние меняет выражение лица, что богиня порой смотрит гневно, порой — милостиво, с приятной улыбкой, а порой — равнодушно. Словно не слышит вопросов и мольбы. Жрецы тогда объясняли, что принесенная жертва была слишком мала или неугодна. Иногда взор богини был устремлен вдаль, а иногда каждый из собравшихся мог бы поклясться, что статуя смотрит прямо на него и только на него.
Все зависело от количества и расположения зажженных лампад. Об этом знали лишь жрицы-девственницы и несколько жрецов, допущенных к тайне. Сколько лампад должно гореть и в каких местах их следует ставить, решала лишь сама Лабиту перед каждым богослужением. Иногда легким движением зеркал из полированного серебра, развешанных на колоннах близ статуи в качестве украшения, на глазах у толпы внезапно меняли выражение лица богини.
На этот раз, при нужном свете всего двух лампад, легкая, милостивая улыбка должна была коснуться уст богини, а взор ее — быть обращен на жертвенный стол. Но лик ее оставался суров, а взор устремлен вдаль.
Лабиту внезапно охватил трепет. Знание уловок, к которым прибегали в храмах, нисколько не умаляло и не колебало ее веры в существование и всемогущество богини. Все это было необходимо для простонародья, которому нужно нечто зримое и в то же время непостижимое, нечто, что укрепляет веру, не умаляя святыни, ибо имело к ней не больше отношения, чем ночная тьма к солнцу. Уловки с освещением лика изваяния могли в лучшем случае насмешить богиню, если она вообще обращала внимание на подобные людские глупости.
И все же камень, из которого была высечена статуя, должен был повиноваться воле человека. Почему же сегодня, именно сегодня, выражение лица богини не изменилось в соответствии с освещением?
Она вскочила и дрожащими руками зажгла еще несколько лампад. Теперь богиня должна была гневно нахмуриться и смотреть прямо на людей. Нет, ее лик оставался бесстрастным, далеким.
Лабиту подскочила к зеркалу и сдвинула его тайным способом. Теперь, будь в храме люди, они бы поклялись, что изваяние улыбается. Но сегодня выражение его лица не изменилось.
Жрица набросила на волосы квеф, поспешно зашептала молитву и потянулась за курильницей.