Он остановился на подступе к башне, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она так и замерла в шаге от ступенек, заставила себя не глядеть во все глаза. Нет, она заметила ещё в конце путешествия, примерно когда начались его уроки с Харэзом: Зан менялся. Вытягивался и высыхал. Что из этого было знаком крадущейся гибели, а что – знаком исцеления, она не ведала; совсем запуталась, когда города поднялись из песка. Не сразу вспомнила: а он ведь говорил про облик. Ну, что у города цветущего и хранитель обычно в расцвете; детьми такие, как он, становятся, только когда города истощаются телесно, например от бурь и голода, а стариками – если истощаются духовно, например пускают во власть жестоких и кровожадных людей. Лазарус воскрес. Бурмистр его был добр и справедлив, ну разве что рассеян и слегка прожорлив. Так чему удивляться, что хранитель…
– Правда? – глупо произнесла она, всё думая об этом. Имя, которое она дала ему взамен забытого, по-прежнему что-то для него значило? Даже теперь, когда от него во все стороны разливалась сила, пронизывала каждый камень вокруг?
– Правда. Когда зовёшь ты – да. – Зан улыбнулся. Ещё несколько секунд смотрел ей в глаза, потом опустил взгляд. – Ноги уже промочила, да? Давай, спускайся, нечего терять!
Он сам шёл босиком. И Кара решила последовать его примеру. Скинула туфли, бросила в сумку и соскочила со ступенек.
– Ну, вот она я, малы… – она запнулась. «Малыш» обогнал её в росте. – Неважно.
Когда она приблизилась, он, смеясь, протянул ей горячий стакан кофе и булочку с корицей. От вкусных запахов стало уютно, в груди – тепло, и неловкость почти испарилась. Да какая разница… это всё тот же Зан. Лохматый и настоящий, тот, с кем она никогда ничего не изображала. Кара присмотрелась. Волосы его успели промокнуть, по скулам текла вода. Лицо было прежним – веснушчатым, открытым, немного растерянным. Он не сводил с неё ярких ясных глаз. И прямо сейчас она понимала, что чудовищно по нему соскучилась.
– Ты изменился! – Она слегка толкнула его в бок. – Но всё такой же неуклюжий! Что с коленками, с ладонью?
Он толкнул её в ответ, а затем прикрыл ладонью глаза.
– Ничего! А вот ты сегодня опять сияешь очень, очень ярко!
– Это плохо? – Кофе она прижала к ключицам, точно закрываясь.
Стало… тревожно. Будто её свет опять мог что-то сломать. Сколько раз она думала об этом? Сколько раз, стоило оказаться рядом, повторяла одно и то же: «Я не хотела, Лазарус», – и слышала одно и то же: «Я тебя не виню»? Они обнимали друг друга. А потом приходили те самые сны с чернотой, и всё начиналось по новой.
Зан отвёл ладонь от лица и согнул руку в локте: хватайся. Кара помедлила. Вернула ему булочку, пробормотав: «Потом съем», – и всё же схватилась. Рука была худой, но крепкой, и держаться за нее оказалось очень приятно. Зан чуть склонился:
– Знаешь… ты с первого дня сияла для меня ярче любой другой звезды. Сияй всегда.
Кажется, она поняла, что это значит. Не знала, чем заслужила это, правда ли заслужила, что с этим делать… но, может, ничего и не было нужно. Ведь сияли они теперь вдвоём.
Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и, кивнув, полюбопытствовала:
– Принёс какую-нибудь новую рухлядь в своё логово? Ну там музыкальную шкатулку, витражное мусорное ведро, столик из толстых книг? Что сегодня?
– Большую мягкую игрушечную крысу, – серьёзно заверил он. – Взамен той, которой ты пыталась накормить меня в пустыне. Могу подарить!
В этом был весь он. Новый. Воскресший. Золотой. Кара рассмеялась. И под непрекращающимся дождём они пошли домой.