Я к северной окраине притек,
Откуда расходились три пути,
Петляя, словно русла тайных рек,
Что в темноту готовы отнести.
Сквозил свет смутный в воздухе кругом,
На юге небосвод набух бельмом.
И я поплелся левою тропой,
Едва ступая, тихо вороша
Листву сырую вялою стопой,
К земле согнувшись, чуть ли не дыша —
Так беспредельно, страшно я устал,
Так долго по ночам без сна блуждал.
Пройдя немного, различил во мгле
Я слабое движенье впереди:
Там что-то шевелилось на земле,
Со стонами пытаяся ползти;
Упорно двигаясь за пядью пядь,
Ползло в свою берлогу подыхать.
Но, поравнявшись с ним, я разглядел,
Что это человек, – вот он застыл,
Шаги услышав, и привстать сумел,
Вот голову ко мне оборотил,
Вот ему гневным жестом удалось
Откинуть прядь замызганных волос.
Иссохшее лицо увидел я,
Глаза, чей взгляд был загнан и убог:
«Что, ты ограбить захотел меня?
Уж злато не влечет, не мил порок,
Ничто не кружит голову, – ведь ты
Изведал тайные мои мечты?
Считаешь, что я слаб и сдаться рад, —
Но лишь тебя царапнет этот нож,
Вольется в твое сердце страшный яд
И ты, лукавый веролом, умрешь.
Плесну из склянки на тебя едва —
И ты тотчас засохнешь, как трава».
Вдруг, тон переменив: «Раскинь умом!
О, сжалься! Этим только мне владеть.
Не будет толка в поиске твоем,
Иди лишь по своей дороге впредь:
Ни смертным, ни бессмертным не пройти
Чужой судьбы тернистого пути.
Да знаешь ли всю меру моих бед?
Вон сзади разветвленье двух дорог:
Оттуда тянется кровавый след —
Такую я подсказку приберег.
Изранил я о камни плоть мою,
Стенать от боли не перестаю.
Теперь я, наконец, златую нить
Найду, что мне известна одному
И может этот день соединить
И прошлый – коль уйдешь ты». Я ему:
«Уйду, когда б сейчас сказать ты мог,
Где скрылся нити золотой клубок».
«Так ты, болван, не знаешь? – хмыкнул он. —
А я тебя боялся! Нить ведет
Из этой ночи беспросветной вон,
Сквозь дикие равнины все вперед,
Сквозь лютых лет ужасную длину —
В предел безгрешный, райскую страну.
И вот уж я младенец, чист и мал,
Играю под присмотром милых глаз,
О, если бы тогда я увидал
Себя таким, каким я стал сейчас, —
Зарылся б с громким плачем маме в грудь
И долго в ужасе не мог уснуть».
И заново пополз он. Я с лица
Снял паутинку, прежде чем уйти:
«Начнет все вновь он, избежав конца,
В предродовую тьму его пути,
В утробе он сокроет естество,
И Рок превратный не найдет его.
Но даже если так, сколь тяжек труд —
К вратам рождения ползти тебе,
Когда ворота смерти близко ждут!
Ведь есть закон, коль есть закон в Судьбе:
Небывшему вольно придти всегда,
А бывшему – вновь быть уж никогда».
