— Слышал, говорят, что перед доками, прямо у бульвара Олбамут зеленые расчленяют случайных прохожих. Если жидкость из них идет красная, их разоблачают как тайных врагов Восса Бендера, если зеленая — нападающие приносят извинения за доставленные неудобства и стараются снова их сшить. Впрочем, если из них течет зеленое, они скорее всего и так держат путь в колумбарий.
— Ты хочешь, чтобы нас стошнило?
— Нисколько бы не удивился, будь это правдой. Это как будто вполне укладывается в личность самого Бендера: самозваного Диктатора Искусства, с сильным ударением на «Дик». Нам всем известно, что он был гением, но хорошо, что он мертв… Надеюсь, среди нас нет зеленого с кинжалом?
— Очень смешно.
— Что ж, редко когда одному человеку удается так полно завладеть культурной жизнью города…
— …не говоря уже о политике…
(— Да кто вообще начал эту заварушку с зелеными и красными?)
— И чтобы его так досконально обсуждали в стольких кафе…
(— Она началась как спор о ценности музыки Бендера между двумя профессорами музыковеденья из Топтаного переулка. Предоставьте музыкантов самим себе, они из-за музыки войну развяжут. А теперь, когда ты в курсе, послушай же, бога ради!)
— …как ты и сказал, не говоря о политике. Разве это не предостережение всем нам, что Искусство и Политика все равно что вода и масло? Да, кстати…
— …«вода и масло»? Теперь понятно, почему ты стал художником.
— Как остроумно!
— …как я и говорил, одно дело — высказаться за или против, но принимать участие?
— Но если бы не Бендер, появился бы какой-нибудь делец-бюрократ, вроде Трилльяна. Трилльян Великий Банкир. Звучит как рекламный лозунг, а не титул. Послушай, Мерримонт, как ни поверни, мы все равно обречены. Так почему не дать городу самому собой управлять?
— А!.. Он пока и так хорошо с этим справлялся…
— Ушли от темы. Черт побери, мы ушли от темы — опять!
— Да, но есть кое-что, чего вы двое как раз и не понимаете, а именно напряженной связи аудитории с его искусством, того факта, что люди верят, будто опера это и есть человек… Вот что породило кризис!
— Как посмотреть. Я думал, он возник из-за его смерти?
В этом момент мимо пробежала группа зеленых. Лейк, Мерримонт, Кински и Сонтер со странной смесью насмешки и пьяного пыла замахали зелеными флагами. Рафф же, вскочив, закричала им вслед:
— Он мертв! Мертв! Мертв!
Лицо у нее раскраснелось, волосы растрепались.
Последний зеленый обернул на звук ее голоса мертвенно-бледное в свете фонаря лицо. Лейк увидел, как с его рук капает что-то красное, и силой усадил Рафф на стул.
— Да тише ты! Тише!
Взгляд зеленого скользнул по столу, но он побежал догонять своих товарищей и вскоре скрылся из виду.
— Да, не так явно, вот и все.
— У них повсюду шпионы.
— Ба, да я нашел одного сегодня у себя в носу, когда сморкался.
— Шпиона или нос?
Смех, потом из-за грани внутреннего круга голос, приглушенный густыми кустами, подбросил:
— Пока не установлено точно, что Бендер мертв. Зеленые утверждают, что жив.
— Ах да! — Компания ловко присвоила себе тему, словно захлопнув перед носом остальных грубую, массивную дверь.
— Да, он жив.
— …или мертв и через десять дней восстанет, чуть подгнивший от разложения. Задержка?
— …никто тела на самом деле не видел.
— …замалчивают. Даже его друзья не видели…
— …а мы присутствуем при самом настоящем перевороте.
— Ку-ку!
— Заткнись, голубь чертов.
— Я не голубь, я кукушка.
— Бендер ненавидел голубей.
— Потому что сам кукушонок.
— Кыш! Кыш!
— А город вообще хоть кто-нибудь контролирует?
— О, плодовитая великая мать Амбра, омытая кровью достоверностей под гангренозной луной. — Лейк очнулся: мелодраматическую декламацию Мерримонта ни с чем другим не перепутаешь.
— Я не ослышался? — Лейк потер уши. — Это поэзия? Стихи? Но к чему все сводится? Какая там кровь версий! Уж конечно, старик, ты имел в виду девственниц. Мы все ими когда-то были или хотя бы одну имели.
Одобрительный рев с галерки.
Но Мерримонт возразил:
— Нет, нет, дорогой мой Лейк, протестую, ты не ослышался. Я имел в виду именно достоверности: город омывает множество достоверных версий того, как он сам себя воспринимает.
— Ловко вывернулся, — снова подал голос Сонтер, — но мне все равно кажется, что ты пьян.
Тут Сонтер и Мерримонт выпали из обшей беседы, заведя собственную, которая закружилась вокруг достоверностей и девственниц, и так, по всей вероятности, будет кружить, пока с неба не попадают луна и звезды. Лейк испытал укол ревности.
Потянувшись с самодовольной улыбкой, Кински сказал:
— Я иду в оперу. Кто-нибудь со мной?
Ответом ему был хор «кыш», сопровождаемый залпом «Катись!».
Раскрасневшийся Кински несколько раз хохотнул, бросил на стол пару монет на оплату счета и побрел по улице, которая, невзирая на поздний час, подергивалась и шуршала прохожими.
— Берегись красных, зеленых и синих! — крикнула ему вслед Рафф.
— Синих? — переспросил Лейк, поворачиваясь к ней.
— Да. Синих — ну знаешь, синее-синее грустное небо, синее-синее грустное море.
— Смешно. На мой взгляд, синие опаснее зеленых и красных, вместе взятых.
— Страшнее только коричневые.
Рассмеявшись, Лейк поглядел вслед удаляющемуся Кински:
