Она по-прежнему видела Макса и Нико. Слышала, как они справлялись о ее состоянии. Сперва она даже не сумела раскрыть рот. Наверное, часть ее мозга, ответственная за речь, онемела или заснула, но затем Сара разлепила губы и пробормотала: «Все хорошо». В конце концов Сара засомневалась, что разговаривает по-английски. Слова появлялись в ее голове и просто слетали с языка.
– Я хочу выйти наружу, – произнесла она.
В Нела шел дождь. Сара стояла во дворе замка Нелагозевес, но капли не замочили ее, и так она узнала, что дождь идет тогда – не сейчас. Не сейчас. В прошлом. Внезапно она услышала хруст гравия под конскими копытами, и перед ней застыл экипаж… Нет. Не то время. Так и есть…
Она ждала, стараясь вникнуть в обрывки музыки, налетающих на нее со всех сторон. Слушая. Дотягиваясь…
Канун Нового года, тысяча восемьсот шестой, повторяла она про себя.
Она солгала Максу и Нико. Конечно же, она станет искать Руно. Но она очень хотела увидеть Бетховена – в последний раз. Она жаждала узнать, почему Щербатский оставил ей записку с датой «12/31/06». Где он побывал? За кем или за чем наблюдал профессор? Но чем бы это ни было, оно находилось именно здесь, в Нела.
И еще Сара просто надеялась, что Бетховен подъедет к замку.
И вот он появился: коренастая фигура, облаченная в кожаное пальто, заляпанные грязью бриджи, жилет, растрепанная шевелюра… Бетховен вылез из экипажа. Какой он маленький! Сара втянула в себя воздух, запоминая запах ЛВБ, и последовала за ним в замок.
– Что ты видишь? – спросил Макс. Его голос звучал глухо, будто он находился очень далеко.
– Ничего, – ответила Сара. – Точнее, много всякого, но про Руно пока ничего.
В замке задача усложнилась. Здание кишело людьми, и Сара запуталась.
Затем из другого столетия до нее донеслось слово «Руно» – неясное, произнесенное слабым шепотом. Она попыталась отыскать его, но вдруг раздались звуки фортепиано. Руно исчезло. Сара двинулась в сторону звучавшей музыки.
…Комната – холодная, с мигающим пламенем в камине. Свечи тщетно пытаются разогнать декабрьский сумрак. Луиджи сидит за инструментом. Седьмой князь Лобковиц раскинулся в низком кресле, у его ног – две гончие, в руках – лютня.
Бетховен прекратил игру и что-то сказал князю по-немецки. Его голос прозвучал так громко, что Сара вздрогнула. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы приучить слух к его тенору и чужому языку.
– Мы хотим, чтобы театр оставался открытым, Луиджи, – заявил князь Лобковиц. – Ты ведешь себя так, словно мы у тебя что-то украли.
– Какой абсурд! Почему я должен что-то просить? – воскликнул Бетховен. – Я жду уже три месяца, чтобы услышать вразумительный ответ от свиномордого невежи и от вашего сиятельного сброда.
– Но ты ведь все равно не сможешь ничего услышать, верно? – прокричал князь в полный голос. – Ты глухой!
Луиджи расхохотался.
– Если бы ты был лошадью, тебя бы пристрелили еще при рождении! – проревел он в ответ.
По-видимому, обоих разговор от души забавлял.
– На, выпей, завтра наступит новый год, – заметил князь, отставляя лютню в сторону и подходя к мраморному столику с графином и бокалами. – Может, тогда случится хоть что-то хорошее.
Нико и Макс пытались связаться с Сарой, но она полностью отключилась от них. Еще пара минут, и она вернется к поискам Руна.
Сара посчитала в уме. В тысяча восемьсот седьмом году Бетховен подал прошение о назначении ему постоянного годового оклада от Императорского придворного театра и угрожал покинуть Вену, если его не получит. В тысяча восемьсот восьмом году он его так и не получил, однако остался в Вене, где закончил Пятую и Шестую симфонии, а также Мессу до мажор и фортепианный концерт соль мажор[79] – и это только малая часть. Сверхчеловеческий поток великолепия, не имеющего себе равных…
Что до личной жизни ЛВБ, то она, как обычно, представляла собой катастрофу. Антонии Брентано еще предстояло появиться на горизонте.
– Сара? – окликнул Макс. – Ты видишь Бетховена?
С огромным усилием Сара повернула голову и посмотрела на Макса.
– Да, – ответила она. – Ты очень на него похож. На Седьмого князя.
– Сара, нет! – воскликнул Макс. – Ты должна сосредоточиться! У нас мало времени.
– Совсем в обрез, – подтвердил Нико.
…Бетховен сыграл еще несколько аккордов, потянулся к лежавшему на крышке фортепиано клочку бумаги, сделал запись.
– Приступим? – проговорил князь, подходя к Луиджи: на его раскрытой ладони блестела коробочка для пилюль.
Сара прищурилась и различила две крошечные лепешки, похожие на облатки для причастия.
– И чем ты займешься? – усмехнулся Луиджи. – Отправишься на охоту? Нюх у тебя не хуже, чем у твоих собак, глаз остер. Будешь высматривать свое потерянное Руно?
Макс и Нико, отталкивая друг друга, пытались сфокусировать ее внимание на нужном объекте.
– Они говорят про Руно, – заявила Сара. – Заткнитесь оба.
– Перестань орать, – парировал князь. – Ты не понимаешь, что это такое.
– Неужели? Может, ты и прав, – вымолвил Луиджи. – Но я думаю, что тебе следует прекратить поиски.
– Никогда и ни за что! – возразил князь.
– Ты слишком упрям, – тихо согласился Бетховен. – Ты меня слышишь?
