- Этот механизм сделал еще твой прадед, - ласково сказал она, указывая вверх, но яркое солнце слепило глаза. - Смотри, видишь эти фигуры на башне? Рыба, орел и лис - хранители города, которые защищают нас от зла.
Стрелки сошлись в верхней точке, и часы начали отбивать полдень. Окошко над циферблатом открылось, выпуская небольшую птичку, которую принялись ловить хранители города.
- Почему они ее никак не поймают? - спросил маленький Марк.
- Потому что это само время. Оно стремительно, как птица, и так же неуловимо.
- Но это ведь прадедушка сделал часы! - не успокаивался Марк. - Разве он не поймал время?
Женщина опустилась перед Марком на корточки, и он увидел перед собой красивое лицо с высокими точеными скулами, острым подбородком и печальными голубыми глазами.
- Он рассказывал мне, что один раз в вечность часы можно остановить, - сказала она негромко, будто делилась огромной тайной. - Для этого есть ключ, который хранится у твоего отца - только тот, в ком течет кровь наследника де Монтрев, сможет остановить время.
- И ключ хранится у папы? - восхищенным шепотом спросил Марк.
Мать торжественно кивнула.
- Пока этот ключ принадлежит нашей семье, городу ничего не грозит.
- Поэтому папа - мэр?
- Да, дорогой, - женщина поднялась, отряхивая подол платья и пропадая в сияющем свете. - Поэтому наш папа - мэр.
Картинка резко переменилась: краски сгустились, и вместо площади Марк уже видел до боли знакомую гостиную старого особняка де Монтрев. Тогда дом еще был богатым и презентабельным поместьем, а не кучкой развалин, да и сама гостиная еще не обветшала. Вместо плесени стены украшали гобелены и семейные портреты, полы были целыми и покрыты дубовым паркетом. Отец стоял в самом верху мраморной лестницы, отчего всю его фигуру будто обволакивал сумрак. Марк прятался за платьем матери и слышал лишь его голос.
- Как ты могла оскорбить мое имя? Мою семью? Я столько дал тебе!
Мать стояла, понурив голову. Высокая фигура ее будто стремилась уменьшиться, сжаться, и Марк вместе с ней хотел свернуться в клубок и зажмуриться, будто им грозило что-то страшное и неминуемое.
- Неблагодарная женщина! Ты же была никем! Дочь горничной - чуть лучше, чем дворовая девка!
Последние слова он будто бы выплюнул, и мать вздрогнула всем телом, как будто ее ударили. Он вдруг распрямилась и резко подняла голову.
- Не смей так говорить, - тихо, но твердо сказала она. Воздух вокруг нее будто сковало льдом, а Марку захотелось забиться куда-то подальше. Он еще никогда не видел мать разгневанной. - Не смей оскорблять мою мать!
Голос ее повис звенящим эхом под сводами дома. Все вокруг будто замерло, и Марку вдруг пришла мысль о часах: а не могут ли они сами остановиться? Или того лучше - пойти назад? И всей этой сцены попросту бы не было! Радость, охватившая его, вмиг померкла, потому что отец вдруг завопил:
- Убирайся отсюда немедленно! И бастарда своего забери! Он мне никто, поняла! Никто!
Резко развернувшись, мать схватила Марка за руку, больно впившись ногтями в запястье, и поволокла за собой на улицу. Снаружи серое небо отливало свинцом, холодными плетьми хлестал дождь. На подъездной дорожке их уже ждала телега, запряженная клячей. Марк замер на крыльце и во все глаза уставился на телегу. Жгучее чувство стыда сковало внутренности.
- Мы что, должны ехать на этом?
Мать, будто и не заметившая его заминки, гордо подошла к телеге и уселась на козлы. Платье ее уже наполовину промокло, длинные волосы нещадно трепал ветер. Она повернулась лицом к дому. Затем строго посмотрела на сына, и тот понял, что его мнение мало кого волнует. Сбежав со ступенек, он забрался на место рядом с матерью и оглянулся на поклажу: холщовые мешки лежали на пожухлой соломе, а среди них валялось несколько книг и кое-что из кухонной утвари. О материнских драгоценностях не было и речи, равно как и об игрушках Марка. Мальчик почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он повернулся к дому и привычным взглядом скользнул по окнам второго этажа - там, из окна его комнаты, за ними следило чье-то бледное лицо. Показав ему язык, Марк прижался к матери.
- Они еще пожалеют об этом, - прошептал он.
Она не ответила.
Все снова переменилось. Теперь уже Марк, немного повзрослевший и явно обнищавший, судя по потрепанной одежде, среди ночи крался по проселочной дороге. Где-то лаяли собаки, а сам он только что нечаянно вспугнул ворону, разразившуюся громким пронзительным карканьем. Марк испуганно отпрянул и поспешил спрятаться за ближайший фонарь, но никто на улице так и не появился. Глубоко вздохнув и посчитав про себя до пяти, он двинулся дальше.
Особняк Марк знал как свои пять пальцев: все входы и выходы он обследовал, едва научился ходить. Часто по ночам, когда ему не спалось, он убегал из дома на улицу, чтобы поваляться на берегу пруда в тени развесистой ивы и полюбоваться звездами. Ни разу его не поймали, чем он очень гордился. Но много ли изменилось за время его отсутствия?
