Из библиотеки я сбежала и постаралась забыть эту жуткую комнату, но любопытство жгло меня изнутри. В один из вечеров, не выдержав, я расспросила горничную, но она ничего не знала о прошлом семьи моего мужа. Тогда я нашла нашего престарелого подслеповатого дворецкого, который знал больше тайн, чем хранится в Ватикане. Он рассказал, что хозяева были очень набожными и уважаемыми людьми, но сын не разделял их рвений на поприще веры, и это, почему-то меня успокоило.
Но мои ночные блуждания не прекратились. Когда все верхние этажи были исследованы, я направилась вниз, к погребам и подвалам. Не знаю, зачем я это делала, но мне было тоскливо и одиноко, муж считал меня немного помешанной, а в одиночестве я начинала переживать за ребенка. Мне то и дело казалось, что все происходящее — одна большая ошибка, а материнство для меня — недостижимая мечта. Только бесконечные блуждания отвлекали от холода и пустоты ночей в особняке, который мне всегда казался чужим.
Вам уже нетрудно догадаться, что ждало меня в одну из ночных вылазок в подземелья. Я обнаружила пыточную, — Маргарита обвела комнату рукой Люси. — От шока и ужаса у меня перехватило дыхание. Я смотрела на инструменты и видела, как ими мучают людей, как разрывают плоть, вырывая признания в колдовстве и ереси. Я не знала, что ужаснее: сами пытки или то, что это происходило в подвалах здания, которое я называла домом. От потрясения у меня случился обморок, и очнулась я лишь на следующее утро в своей спальне. В кресле напротив кровати сидел мой муж, но в нем уже не осталось заботы и нежности. Он был зол. Она запретил мне покидать отведенное мне крыло, и уж тем более спускаться в подвалы. Не знаю, что им двигало: забота или страх раскрытия старых секретов, но я вновь ощутила себя той маленькой испуганной девочкой, какой была когда-то.
Теперь, без ночных путешествий, мои приступы стали острее и чаще. Доктор бывало проводил со мной дни и ночи, пуская кровь и мешая микстуры. Ничего не помогало, но время шло, и вскоре я должна была разрешиться от бремени. В одну из холодных зимних ночей я проснулась от резкой боли в животе. По ногам текло что-то теплое. Я открыла глаза и увидела перед собой лицо доктора — он был страшно напуган.
— Что с Вами? — спросила я.
Но он смотрел так, будто увидел призрака, и бормотал что-то себе под нос. Я посмотрела на его руки — они были все в крови, а правая сжимала длинную тонкую спицу.
— Вы… Вы… Я… Я думал, — бормотал он, и взгляд его становился полубезумным. — Я думал, Вы… Вы говорили, что задыхаетесь, что ребенок задыхается… И я… Не знаю, почему я… Будто кто-то управлял мной.
Резкая боль едва не переломила меня пополам. Что происходило внутри меня, что-то, названия чему я знать не хотела. Дальше все было, как в тумане, состоящем из боли и крови. А на следующий день мне сказали, что мой ребенок родился мертвый. Я в припадке кричала, что ребенок задыхается внутри меня, а доктор решил проткнуть спицей какой-то пузырь в утробе, и в итоге заколол младенца.
Целый месяц я не вставала с постели и не покидала комнату. Все было завешено черным: шторы, полог кровати, покрывало, мебель. Слуги приносили еду, выносили горшок, обтирали меня влажными полотенцами и поили микстурами. Я не была парализована — я просто потеряла желание жить. Фернан зашел лишь два раза: в то страшное утро и месяц спустя, когда сказал, что, если я не встану, он отвезет заказ гробовщику. И я поднялась, потому что мне рано было умирать.
С тех пор все изменилось: я стала живым призраком поместья даже в дневное время. Меня не замечали и обходили стороной, слуги боялись смотреть на меня, а муж старался ходить так по коридорам, чтобы не пересекаться со мной. Мы обедали и спали в разное время в разных комнатах. Мы не разговаривали. Иногда я начинала сомневаться, что это все не снится мне, а сама я не проснусь в родительском доме в своей детской комнате.
Из всех чувств во мне остались разочарование и злость. Как голодные собаки, они обгладывали мои кости, я не находила себе места, пытаясь избавиться от наваждений. Пару дней спустя мне донесли, что тот самый доктор слег со страшной болезнью: все его тело на глазах чернело и покрывалось волдырями, его мучила лихорадка, есть он не мог из-за сильной рвоты. Никто не знал, что это за болезнь, и доктор умер через два дня после этого рассказа. Признаться честно, я испытала что-то сродни ощущению свершившейся мести за своего погибшего ребенка, но не удовлетворение. Для удовлетворения этого было мало.