Марк очнулся от чужих воспоминаний, будто вынырнул из болота. Жадно хватая ртом воздух, он резко распахнул глаза, подставив лицо слепящему солнцу, будто оно могло выжечь что-то из его памяти. Да только перед глазами все еще стояли безмятежные лица девочек с этим страшным расфокусированным взглядом. Но страшнее было осознавать, что эти девочки лишились воспоминаний, просто потому что пытались спасти ей жизнь. Просто потому что им было не все равно.
А как же Клаудия? В первый ли раз происходило подобное? Почему она обречена на такую жизнь?
— Почему? — произнес Марк вслух, ощущая, как по щекам катятся слезы. — Почему она?
— Потому что судьбу не обмануть, — ответила Клаудия ровным и ясным голосом. Марк в недоумении перевел на нее глаза. Девушка сидела, выпрямившись и прислонившись к обломку стены, как к спинке трона. Не обнимай он ее минуту назад, ни за что бы не поверил, что у нее был приступ.
— Клаудия… Ты…
— У нас мало времени, — тон ее был властным и не терпящим возражений. — Раз с часами план не сработал, придется идти на поводу у моего чутья.
— Чутья? Как это? — Марк потер руками глаза, пытаясь незаметно вытереть слезы, но вряд ли ему это удалось.
— Приведи ко мне Люси.
— Люси? Ту самую Люси? — Марк был ошарашен еще больше, чем внезапным приходом Клаудии в сознание. — Думаешь, она вспомнит тебя?
— А мне не надо, чтобы меня помнили. Мне нужна ее душа…
— Нет! — Марк вскочил на ноги и ударил в стену кулаком. Из-под руки посыпалась мелкая крошка. — Я уже сказал, что не буду убивать даже ради тебя! И не проси.
Клаудия поднялась и оказалась лицом к лицу с юношей. Следы усталости стерлись: фарфоровая кожа сияла, губы жадно алели, а темные глаза казались бездонными. От ее холодной красоты у него перехватило дыхание.
— Не нужно никого убивать, — тихо сказала она, буквально вдыхая эти слова в приоткрытый рот Марка. — Я сама все сделаю, просто приведи ее.
— Но зачем? — едва слышно сказал Марк, не уверенный, что вообще издает звуки. — Зачем?
— Я думаю… Нет, я знаю, что это единственный путь, — в глазах девушки промелькнул какой-то алчный отблеск. — Как только ее душа станет моей, все закончится.
Стоило наваждению рассеяться, как подвал вдруг посветлел, и дышать стало как будто легче. Клод почувствовал, как с груди словно спала тяжелая плита, освободив его. Он посмотрел вокруг, ища объяснение своему состоянию: Абрам стоял, держась за сердце, опершись спиной на шершавую стену, Люси лежала без сознания рядом с сестрой, которую все еще мертвой хваткой держал скелет.
— Она ушла, — просипел Абрам.
— Ушла, — эхом ответил Клод. Голоса теперь звучали жутко далекими и чужими, как из другого мира. Осталась странная опустошенность и растерянность. Клод около минуты смотрел на девочек, затем опустился рядом с Мари и попытался высвободить ее из хватки Катарины. Смотреть на скелет он не мог, будто перед ним были не кости, а обнаженная женщина. Посвященный в тайны двадцатилетней давности, он чувствовал себя вором, невольным свидетелем и соучастником. Костлявая кисть разжалась на удивление просто, и Клод подхватил Мари на руки.
— Пожалуйста, отнесите Люси, — попросил он Абрама, рассчитывая, что нести восьмилетнюю девочку куда легче, чем почти взрослую девушку. — Я вернусь и сам позабочусь о Катарине.
— Ты уверен? — спросил Абрам с тревогой в голосе. — Если верить истории ведьмы, это вряд ли будет простой задачей.
— Да, — кивнул Клод. Поднимавшаяся в нем уверенность сама собой облачалась в слова. — Я должен сделать это сам.
Весь путь до спальни Мари на втором этаже его не покидала смутная уверенность, что он каким-то образом связан и с лихорадкой, и с новой ведьмой, и с Тремолой в целом. Будто само провидение вело его за собой, а Клоду лишь оставалось попадать в ритм шагов. Ступеньки жалобно скрипели под его ботинками, рассохшаяся дверь протяжно завыла, стоило ее отворить, но все эти звуки стали как-то далеки и незначительны, хотя еще вчера от них у Клода волосы бы встали дыбом. Что-то изменилось где-то внутри него.
Бережно укрыв Мари одеялом, он поспешил вниз. Дверь подвала была распахнута настежь, несколько факелов еще горели, а на полу в той же самой позе лежала Люси. Абрама нигде не было. Проглотив укол раздражения и разочарования, юноша поднял девочку и понес по той же дороге в спальню к сестре. На задворках сознания бился недоуменный вопрос: куда же подевался Абрам? Почему не помог? Почему ничего не сказал, если у него возникли дела? Но сильнее была мысль об останках несчастной Катарины, которая двадцать лет ждала упокоения.