Он пока не произнес ни слова. Я тоже молчал. Голос комментатора в громкоговорителе объявил о начале последнего забега. Потом прогремел выстрел стартового пистолета, и голос комментатора возвестил о том, что забег начался. Комментатор затарахтел, как машинка дантиста, рассказывая нам то, что мы видели и сами. Мертон, не отрываясь, наблюдал за забегом, но лицо его выражало безразличие, и по нему трудно было сказать, делал он ставки или нет. Лошади унеслись в дальний конец дорожки, превратившись в крохотные фигурки, обогнули круг и снова начали приближаться, звук их копыт был едва различим в общем шуме. Красный и зеленый жокеи заметно выбились вперед, оставив позади остальных участников забега, шедших примерно вровень друг с другом. В последние секунды красный жокей чуть обогнал зеленого, и в таком порядке они пришли к финишу. Третья лошадь отстала от них всего на полкорпуса. Толпа хлынула с трибун к выходу. Выдохшийся комментатор продолжал что-то тараторить.
Наконец Мертон заговорил. Это был ровный и спокойный голос могущественного человека, еще не решившего, стоит ли ему употребить свое могущество.
— Что вы хотите?
— Ваши парни преследовали меня от самой студии, но работу свою они не сделали, не так ли?
— Это парни Хьюба, не мои. А Хьюб у нас иногда страдает повышенной возбудимостью.
— Я уж заметил. Особенно в том случае, когда кто-то проявляет интерес к его делам.
Оставив мое замечание без внимания, он снова спросил:
— Что вы хотите?
— Прежде всего, чтобы меня не держали за дурака.
— Вы не дурак. Тут Эл Нокс ошибся.
— А он считал меня дураком?
— Нет. Насколько мне известно, он вокруг себя дураков не держит.
— О, это вы просто плохо знаете обычных людей. Вам надо попробовать посидеть не в ложе, а на трибунах.
Мертон поднял руку и растопырил пальцы, давая мне знак замолчать.
— Что вы хотите?
— Ну, поскольку я нашел вас там, где мне посоветовала вас искать ваша дочь… — Я сделал паузу и, не добившись результата, продолжал: — …то я думаю, что хотел бы поговорить с вашим сыном.
— Это невозможно.
— А скажите, на кого я работаю — на вас или на студию?
— Это одно и то же.
— Нет, это не одно и то же. Это будет совсем не одно и то же, если я пойду в полицию со всем, что у меня имеется. Кое-что я до сих пор утаивал, но я не смогу делать это до бесконечности, и мне нужно знать, о каких вещах в каком ключе говорить.
— Я вот тут недавно прочел в газете одну историю, — сказал Мертон. — И поначалу загорелся идеей поставить по ней фильм, нечто очень таинственное и захватывающее. — Он мечтательно обвел руками круг в воздухе. — «Великое Неизвестное» — так бы он назывался. — Он помедлил немного и опустил руки. — Но потом я понял, что этот проект будет непривлекательным в коммерческом смысле. Но сюжет запал мне в душу и до сих пор не отпускает меня.
— Знаете, я думаю, было бы лучше, если бы я побеседовал с вашим сыном до того, как стану беседовать с полицией или прессой…
Пропустив мимо ушей мои слова, он продолжал:
— А вы знаете, что в джунглях Южной Америки есть люди, никогда не видевшие белого человека? Они живут в первобытном доисторическом обществе, охотятся, добывают себе пищу. Они почти не имеют одежды. Они живут как наши предки за далекие тысячелетия до нас. И не знают о нашем существовании.
— Откуда же тогда нам известно об их существовании? — спросил я.
— По рассказам других племен. По трудам антропологов, — пояснил Мертон. — Но они существуют, я в этом не сомневаюсь. — Впервые за все время он посмотрел на меня, но мое лицо, по-видимому, тоже было скрыто тенью. — Эти люди никогда не видели кино. Они даже не знают о его существовании. Они не знают о существовании камер и пленки. О существовании искусственного освещения. Они даже вообразить себе не могут всего этого, потому что вообще не знакомы с чем-либо подобным. Ни с оружием, ни с самолетами, ни с машинами. Мы знаем, что эти люди существуют, но для них мы — не существуем! — Он помолчал, впечатленный собственным открытием, а когда потом опять заговорил, то в голосе его прозвучала неподдельная пытливость: — Должны ли мы вступить в контакт с этими людьми? Не лучше ли для них было бы остаться в своем первозданном неведенье и жить, не зная наших войн, наших болезней и наших порочных развлечений?
— Не знаю, как насчет этих людей, но сам я иногда жалею, что этот город существует.
— Если никто не знает о чем-то, то, значит, оно не существует, — сказал он.
Только теперь я понял, куда он гнул.
— Но я-то знаю! Я знаю, что вы хотели повесить на кого-нибудь вину за убийство Хлои Роуз. Только вот убили-то не ее, а Мэнди Эрхардт. Но и за нее я тоже не собираюсь принимать на себя этот удар. Даже ради вашего сына, который и убил ее, а также еще, по меньшей мере, двух девушек, чьи смерти вам удалось скрыть. А теперь, мистер Мертон, я бы все-таки хотел поговорить с вашим сыном.
Голос его был ровным, спокойным, бесстрастным.
