— Не знаю, он был пьян… Очень переживал из-за смерти Куинн и злился на меня, только я не знаю, за что.
— Не надо было тебе разводиться с Куинн.
Я так и знал, что она обязательно заведет этот разговор.
— Вы опять об этом?
— Джозефу нужен был отец. Мальчику всегда нужен мужчина рядом.
— Спасибо, конечно, за комплимент, тетя Элис, но я вряд ли подхожу на роль мужчины.
Она кивнула.
— Заметь, это ты сказал — не я. И у меня ты от разговора не уйдешь. — Она кивнула на поднос. — Давай-ка поухаживай за мной, дорогой. — Я встал и налил ей чаю. — И пожалуйста, ломтик лимона. Да, да, вот этот… — Она взяла у меня чашку с блюдцем, и я снова сел. Сделав один глоточек, тетя Элис сказала: — Вообще все это ужасно. Особенно если учесть, что ты там был. — Она покачала головой, отпила еще глоточек и продолжала: — А что там с твоей супругой, с этой кинозвездой? Ее до сих пор держат в психушке?
Я перестал притворяться, и на моем лице выразились истинные чувства.
— Да.
— А почему?
— У нее были приступы психического расстройства и наблюдалась склонность к суициду.
Она снова покачала головой.
— Тебе не следовало разводиться с Куинн. И тебе нужны деньги, я это вижу.
Я забыл, какой ядовитой и едкой умеет быть наша тетя Элис, но сейчас мне казалось, что я это заслужил.
— Этот вопрос решится.
— Ну, это хорошо, что ты так считаешь. Ведь наша жизнь — это череда светлых и темных полос, и когда у тебя наступает темная полоса, ты просто гордо держишь голову и помнишь, что завтра наступит светлая. А теперь скажи-ка мне, чего ты хотел? Давай, проси, если речь не о деньгах, конечно.
Я провел рукой по своей покрывшейся щетиной щеке и, скрестив ноги, начал:
— Как вы думаете…
— Ты совсем не пьешь чай! Я же не могу съесть все эти сэндвичи одна.
Я нагнулся к столику и взял себе тарелку с закуской.
— Итак? Я тебя слушаю.
— Мне нужно пожить у вас несколько дней. — Я посмотрел на нее, желая узнать, как она отнесется к просьбе, которой я ее огорошил, потом прибавил: — По крайней мере, до похорон. А потом я уеду обратно в Сан-Анжело.
— Ишь ты, эдак ты еще попросишь и за билеты на самолет тебе заплатить.
Я вгрызся зубами в сэндвич — он был вкусный, прохладный и освежающий, благодаря огурчикам.
— Конечно, живи. Живи, сколько нужно. Конни приготовит тебе комнату. Возможно, так будет даже лучше — я хоть пригляжу тут за тобой и не дам тебе вляпаться в новые неприятности. А может даже, сумею заставить тебя взяться за новый роман.
От этих слов я сразу как будто размяк.
Качая головой, тетя Элис продолжала:
— Бедный Джозеф… Бедняжка… И эта его девушка тоже. Жалко ее, ей ведь теперь не достанется ничего, поскольку они не успели пожениться.
Об этом я до сих пор ни разу не подумал, и сейчас снова меня кольнуло чувство вины, но я постарался от него отделаться. В деньгах я нуждался больше, чем Мэри. Она-то найдет себе нового жениха, а у меня это последний шанс разобраться со своими долгами и начать новую жизнь. К тому же это все-таки был несчастный случай. Я не убивал Джо из-за денег. Если уж на то пошло, я вообще не убивал его.
— Ты-то, конечно, не знал его толком, — сказала тетя Элис. — Он был такой чудесный мальчик. Но ты-то не знал его совсем, а теперь уж поздно. Негодник ты вообще, Шем. Не думай, что я когда-то забывала об этом хотя бы на минуту. Но зато какой писатель, черт возьми! Какой писатель!..
— Уж даже и не знаю, что на это ответить.
— А ты ничего не отвечай, только все испортишь. Ты лучше спроси меня, что я сейчас читаю.
Я спросил. И тетя Элис целый час без остановки рассказывала мне. Она совсем не нуждалась в собеседнике. Ей просто нужен был кто-то, перед кем она могла выговориться. И смерть Джозефа не была тому помехой. И я подходил на эту роль, как подошел бы любой другой, каких бы чувств при этом ни испытывал. В этом я, конечно, не мог ее провести — она прекрасно знала, что у меня на душе. И это было своеобразной ценой, которую мне полагалось заплатить. За возможность пожить в ее доме, за частое нежелание поддерживать отношения, за длительный простой в моем писательском труде, за мои вечные проблемы с женами, за все мои промахи, заблуждения и ошибки. Тетя Элис, как всегда, умудрилась на помнить мне обо всем этом, не прибегая к словесной форме. Она была для меня эдаким волшебным зеркальцем правды. Она была тем, что оголяло мою совесть, лишая меня возможности игнорировать ее. Она словно тыкала меня носом в эту совесть, так как сам я, по ее мнению, был на это неспособен, потому что не представал в ее глазах настоящим мужиком, хотя и был гениальным писателем.
После пары часов этих ее словесных излияний подошло время обеда, и тетя Элис сказала, что должна пойти приготовиться, пообещав также заглянуть в мою комнату. Алкоголь у меня к тому времени уже выветрился, и я чувствовал слабость, вялость, апатию и головную боль.
