Я поднялся в свою комнату на втором этаже в дальней части дома. Там меня ждали канареечно-желтые обои в тоненькую полосочку, постель с белым пуховым одеялом и желтыми подушками, ночной столик и комод. Мои рубашки и брюки Конни повесила в шкаф, а содержимое рюкзака выпотрошила в комод. При виде постели я сразу понял, как вымотался. Хронический недосып продолжал сказываться, даже несмотря на то, что я все-таки недавно прикорнул в отеле, а от перспективы провести несколько часов за обеденным столом с тетей Элис меня и вовсе покинули последние силы.
Я присел на постель. Рядом на тумбочке стоял телефонный аппарат. Я вспомнил, что обещал Ви позвонить Палмеру насчет завещания, но делать это сейчас было некрасиво, выглядело бы так, словно меня не волнует смерть Джо, а интере суют только деньги. Такой неверный шаг мог бы допустить только кто-нибудь вроде Ви. Мне хватило ума воздержаться от этого звонка. Но трубку я все же снял и набрал номер клиники «Энок Уайт». С бешено колотящимся сердцем, обливаясь потом, я ждал, гадая, доведется ли мне услышать сегодня в трубке голос Клотильды…
На мой звонок ответила сестра Данн — я звонил так часто, что знал уже всех медсестер по голосам.
— Клиника «Энок Уайт».
— Здравствуйте, это мистер Розенкранц. Я бы хотел поговорить со своей женой, если можно.
— У нас сейчас обед, и пациенты не могут принимать телефонные звонки. Телефонные звонки принимаются только с двух до четырех часов дня.
Я посмотрел на часы — они показывали шестнадцать тридцать. Стало быть, в Калифорнии сейчас тринадцать тридцать. Но мне необходимо было поговорить с Клотильдой. Сказать ей мне было, в общем-то, нечего, но мне бы очень полегчало, если бы я услышал сейчас ее голос.
— Но сейчас уже полвторого, всего полчасика осталось, — сказал я.
— Извините, мистер Розенкранц, но это невозможно.
— Хорошо, тогда могу я поговорить с директором Филипсом?
— Он тоже сейчас на обеде. Но вы можете оставить для него сообщение.
Вздохнув, я сказал:
— Да. Я просто хотел сообщить ему, что на соблюдение всех законных процедур уйдет время, но деньги будут. Ему не нужно ничего предпринимать до моего возвращения в Калифорнию.
— Хорошо, я ему передам, — проговорила она. Такие сообщения она передавала от меня уже несметное множество раз. И другие сестры тоже.
— До свидания, — сказал я, не зная, что еще прибавить.
— До свидания, — попрощалась со мной сестра Данн и повесила трубку.
Я сидел на постели, понуро повесив голову. Надеясь как-то расшевелить себя эмоционально, даже попытался снова вызвать у себя перед мысленным взором образ Джо, ударяющегося затылком о кухонную стойку и падающего на пол, но был уже так измучен морально и физически, что эти воспоминания меня больше не трогали. Тетя Элис высосала из меня последние душевные силенки. Я просто упал на постель и продрых весь обед, всю ночь и почти все утро, но даже после этого не почувствовал никакого прилива сил, и мне очень не хотелось вылезать из постели. Но из постели меня вытащила Конни — постучав в дверь и сообщив, что в дом приехала полиция.
Это были уже знакомые мне детектив Хили и детектив Добрыговски, и я, конечно же, не должен объяснять вам, как «обрадовался» такой встрече. Конни крутилась возле них — видимо, боялась, как бы чего не сперли. Они же все время улыбались и пробовали заводить с ней какие-то разговоры. Выйдя к ним, я сначала постоял на верхней ступеньке, собираясь с духом и лихорадочно соображая. Если бы они пришли арестовывать меня, то не любезничали бы сейчас с горничной. Вчера они сказали мне, что считают смерть Джо несчастным случаем, да, кстати, это и был несчастный случай. Так что вряд ли они меня в чем-то подозревали. Натянув на лицо натужную улыбку, я стал спускаться к ним по лестнице.
— Здравствуйте, мистер Розенкранц, — сказал детектив Хили и тут же участливо поинтересовался: — У вас все в порядке?
Ну правильно, не надо было улыбаться.
— Я просто есть очень хочу, вот, спустился.
— Ну, мы вам не помешаем. — При этом они даже не шелохнулись. И я тоже.
Я посмотрел на Конни, они также перевели на нее взгляды, и Конни, засуетившись, побежала на кухню.
Выгнув шею и глядя ей вслед, Хили спросил:
— Нам туда пройти?
— А это надолго?
— Нет, нет, ненадолго, — поспешил уверить меня Хили.
— Мы не хотели бы оказывать на вас какое-то давление, — сказал Добрыговски. — Учитывая то, что вы понесли такую утрату.
Лица их не выражали никаких эмоций, и невозможно было понять, насколько искренним было это их участие. Я решил больше не скрывать своего изнеможения. Как совершенно правильно заметил Добрыговски, я был в трауре, а человек в трауре должен выглядеть изможденным.
— Какой милый дом, — заметил Добрыговски. — Здесь, наверное, гораздо лучше, чем в отеле. — Предполагалось, что это прозвучит как вопрос, но я сейчас не был склонен к «наездам».
— В отеле нам сказали, что вы переехали на этот адрес, — объяснил Хили, снова морща лоб. — Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? Вы неважно выглядите, мистер Розенкранц.
А Добрыговски прибавил:
— Тяжелая ночка выдалась? Спали как, нормально?
