Город Воров полностью

И чтобы доказать это на деле, я начал читать. При этом все время чувствовал на себе его взгляд; он то отводил его в сторону, то снова устремлял на меня, а я, хмурясь, пытался сосредоточиться на тексте. И текст, кстати, был очень хороший, поэтому, отпив еще из своего стакана, я примостил его на подлокотник и дочитал до конца. Всего лишь четыре написанные от руки странички, но это был действительно хороший текст, поэтому, возвращая ему блокнот, я сказал:

— Мне нравится.

Он так обрадовался.

— Правда? То есть… ну… Вы правда так считаете?

— Да. Это хорошая идея. Очень хорошая задумка, как закончить первый акт.

Он улыбался и буквально лучился счастьем.

— Но я бы только вырезал вот эти сцены с плачем и смехом в конце.

Он сосредоточенно нахмурился и, серьезно кивая, сказал:

— Да, понимаю, конечно.

— Они в данном случае являются вспомогательными действиями и оттягивают на себя внимание от главного. А у вас тут есть убийство, оно должно быть главным. Пусть две оставшиеся в живых сестры просто смотрят в ужасе на тело. Они будут держать зрительный зал, понимаете? Зрители тоже будут в ужасе, тоже будут в шоке. Потому что человек бывает в шоке, когда такое происходит. Он смотрит на это и думает: нет, этого не может быть, этого нет, потому что этого не может быть! — Только сказав это, я сам понял смысл своих слов и встал, чтобы налить себе еще джина.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — закивал он, что-то записывая. — Будет гораздо лучше, если сестра-убийца не заходится в исступленном хохоте, а просто смотрит на тело убитой сестры, а потом третья сестра смотрит на нее обвиняюще, их глаза встречаются, и убийца убегает со сцены, и свет в зале гаснет. — Говоря это, он все время строчил в своем блокноте.

Еще не дойдя до своего кресла, я выпил половину новой порции.

— А потом третья сестра жаждет мщения, и у нее есть только один выбор — сделать то же самое и убить сестру, и получается, что она ничем не лучше ее. Потому что на самом деле мы все виноваты, правда же? Не кто-то один виновен, а все. Все виноваты хотя бы тем, что допустили случившееся.

По-моему, тут он уже не очень хорошо понимал, куда я гну. Да я, признаться, и сам-то не понимал, какой смысл вкладывал в эти свои речи.

— Мне нравится, — сказал он. — Я как-то не думал об этом.

— Дайте-ка сюда, — сказал я и потянулся за его блокнотом, чтобы спрятать собственное смущение. — И ручку, пожалуйста…

Я прочел все, что он только что записал, и начал набрасывать диалог:

— Не надо обвинять меня! Не смей обвинять меня! Она сама убила бы меня, будь у нее такой шанс.

— По-твоему, самозащита — это оправдание? А сколько раз мы сами лишали людей жизни, когда речь тоже шла о самозащите?

— Я не дам тебе напасть на меня! Я нападу на тебя первой!

— И это тоже будет считаться самозащитой?

— Да, будет!

— Ну, тогда давай попробуй, напади на меня!

Такой вот диалог получился у меня, он словно вырвался сам собой, я писал как по маслу. Вы читаете его сейчас, и я знаю, что вы думаете — что я пытался найти для себя оправдание. Только тогда я об этом не думал вовсе. Просто сочинял кусок пьесы. И для меня был важен сам факт, что я вообще в кои-то веки пишу. Не какую-то там чепуху, как давеча в отеле, а настоящий диалог для настоящей пьесы. А Монтгомери потом надо было только собрать это все воедино.

Оторвавшись на секундочку от письма, я вдруг заметил, что Монтгомери буквально пожирает меня глазами. Я сразу сбился и потерял нить повествования. Вернув ему блокнот, я снова налил себе джина. А он, прочитав то, что я написал, сразу же начал сам что-то строчить дальше. Я наблюдал за ним со стороны, и было очень приятно видеть его энтузиазм и вдохновение. И я гадал, куда же делось мое собственное вдохновение. Вот будь со мной рядом такой молодой энергичный парень, и я бы, наверное, тогда писал, писал и писал без остановки.

И тут я снова поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы Монтгомери был моим сыном. Я тогда был бы совсем другим человеком, если бы рядом со мной находился такой юноша, взирающий на меня как на правителя вселенной. Имея такого сына, человек и вправду может что-то собой представлять. Когда у человека такой сын, ему просто приходится соответствовать своему образу и все время стараться оправдывать его. Но ведь Джо тоже говорил, что буквально боготворил меня в детстве, и что же я?.. Разве я соответствовал этому образу? Нет, наоборот, я убедил его в том, что я даже хуже, чем на самом деле. И в конце я, похоже, убедил его в этом окончательно.

Но сейчас это уже было не важно. Сейчас важно было то, что я пришел в себя и мой мозг проснулся.