– Берег-то рядом, еще немного – и дома. От холода лица не чуял. «Фильянчик» ползет, кто-то шутит, мол, ай, перевернемся, и вдруг удар. Вода вокруг, чернота, тут уже каждый сам за себя: лезешь наверх, а снизу по тебе карабкаются и топят. Но я молодой был, сильный, греб как черт туда, к воздуху. Вынырнул, вокруг – парни молодые, девчонки, все в мазуте. Кто к берегу, кто за «фильянчик» тонущий цепляется, кричат… Так нас раскидало, что иных спустя год только находили. Я и тогда про мамку думал. Что помру – не думал, а опоздать боялся, слово не сдержать…
Он замолчал, глядя в окно и за него – где-то там, совсем неподалеку, и сейчас бегал паром: не деревянный кораблик со смешным названием, а солидный «Капитан Федосеев» с крытой палубой и парковкой для тех, кто пересекает реку с личным транспортом. Северьян никогда бы не решился загнать машину на корабль, было в этом что-то ненадежное, чуждое, хотя едва ли более чуждое, чем сам человек, отделенный от воды или воздуха самодельной конструкцией из дерева и металла.
– …Несли и несли, – продолжал дед Ван-Ван. – Во-он по той улице.
Северьян оглянулся на окно. Не хотел, а представилось – гроб за гробом, гроб за гробом из-за каждого поворота. Двести трупов извлекли из одного только трюма, по халатности кем-то запертого. При грузоподъемности суденышка в сто семьдесят один человек, если верить старику, перевес получался солидный.
– Им запретили хоронить близких одним днем, – снова шепнула Лена, пока дед Ван-Ван, молча жуя губами, вытирал с глаз набежавшие слезы. – На памятниках выбивали фальшивые даты.
– И теперь они здесь, я понял, – неохотно подал голос Северьян. – И «фильянчик» ваш сохранился?
– Это другое судно. Ржавая баржа, там еще мальчонку изувечили. Туда они и прибились.
– А есть здесь еще двоедушники?
Дед Ван-Ван и Лена бегло переглянулись.
– Да, – неуверенно сказала Лена. – Кто знает, тот приходит. Нечасто, но…
– Кто? Сколько их? – Северьян подался вперед, глаза его загорелись.
– Всего один. Наш, борский. А зачем…
– Мне нужно с ним поговорить, – скороговоркой произнес он. – Есть у меня… Вопрос, который я так и не решил. Возможно…
– Я могу на него ответить? – проскрипел дед Ван-Ван. Северьян мотнул головой.
– Одиночество? Нет. Не думаю.
Он не признался Вике в том, что Северьян нашел двоедушника. Решил – потом. Казалось, время неизбежно сочится сквозь пальцы, а он сам так никуда и не продвинулся, потому что не знал, к чему, собственно, стремится. Знал только, что нужно собраться и поехать в центр детского творчества, потому что там его ждут, да, впервые за долгое время его ждут. Аня. На остановке она дала понять, что ждет его на занятие. Он уже и думать забыл о легенде, выдуманной для него Магой. Аня ждала именно его, поэтому с утра он натянул чистую футболку, чисто выбрился, глотнул кофе и бросил дежурное «пойду дрейфовать» чуть более небрежно, чем обычно. Вика отсыпалась и ничего не заметила. Северу порой казалось, что она ничего не заметит, даже если он завалит бабу прямо в их супружеской кровати. Но Аня в этой роли не представлялась. Даже когда он дрочил под утренним душем, очнувшись после борского путешествия Северьяна с невнятным желанием той, кого он еще не встретил, невозможно было представить в этой роли Аню. Робко вспомнил имя и тут же изгнал его прочь. Ее полные бедра, вязаное платье, грудь, которая могла бы выкормить ребенка, пряжа между ловких пальцев не имели ничего общего с влажными фантазиями, которым он предавался в душе, нет-нет, с отпечатком ладони на кафеле – нет, с обкусанными губами – нет, нет, нет. «Аня», – подумал он и кончил. Сегодня он поедет к ней – Север знал это столь же точно, как и то, что завтра получит эсэмэску от банка с размером ежемесячного взноса по кредиту.
Ничтожество.
Забежав в «Черниговский», где его уже знали, Север купил бутылку красного полусладкого, потому что все женщины любят полусладкое – так ему казалось, – и поплелся к остановке, чтобы затеряться среди таких же, как он, – невыспавшихся и сонных, облитых с утра одеколонами и духами, за одним только исключением – они ехали на работу, а он просто так. В маршрутке он тайно сфотографировал пастозную толстуху, расплывшуюся на два сиденья, невзирая на возмущения мерзкой старухи, которой на кладбище поставили прогулов двести, не меньше, и мамаши с сопливым годовалым отпрыском. Сам себя одернул. Повис на поручне. Возблагодарил дождь, который снова принялся полоскать город и как пить дать заставит всех этих отвратительных персонажей скакать через лужи гораздо быстрее, чем обычно… Кажется, он превращался в Северьяна.
Глядя на реку, пролетавшую за ограждением моста, Север вдруг подумал про Северьяна и Вику. И тут кольнуло по-настоящему. Пассажиры были неприятны ему не сами по себе, а сквозь призму Северьяна и увеличительное стекло Вики, сон про Северьяна, утреннее безразличие Вики – то, что Северьяша втрескался по самое некуда, было ясно как божий день, и ей это льстило, не могло не льстить. Север люто завидовал обоим.
