К ощущению счастья в глубокой сосредоточенности, пришедшему позже, на небольшой площади у Cannebière, где Rue Paradis выходит в сквер, подобраться будет труднее, чем ко всему предшествующему. В своей газете я, по счастью, обнаруживаю фразу: «Из реальности нужно ложкой вычерпать подобие». Несколько недель назад я выписал себе другую, из Йоханнеса В. Йенсена, сказавшего нечто как будто похожее: «Рихард был молодым человеком, имевшим чувство ко всему однообразному в мире». Эта фраза очень мне понравилась. Сейчас она позволяет мне столкнуть тот политически-рациональный смысл, который она для меня несла тогда, с индивидуально-магическим смыслом моего вчерашнего опыта. В то время как фраза Йенсена сводилась для меня к тому, что вещи, как мы знаем, сплошь технизованы и рационализованы, а особенное сегодня таится только в нюансах, – это новое прозрение было совершенно иным. Я видел одни нюансы – однако все они были подобны. Я углублялся в брусчатку перед собой, которая, благодаря своего рода бальзаму, по которому я как бы проскальзывал, могла, оставаясь ровно той же самой, оказаться и парижской брусчаткой. Часто говорят про камни вместо хлеба. А тут эти камни были хлебом моей фантазии, которая вдруг со жгучим голодом возжелала отведать подобного во всех местах и землях. И однако же я с невообразимой гордостью думал о том, чтобы сидеть тут, в Марселе, в опьянении от гашиша; ну кто еще делит со мной это опьянение в этот вечер? сколь немногие! О том, как не способен я бояться грядущего несчастья, грядущего одиночества – ведь всегда будет оставаться гашиш. На этой стадии свою роль сыграла музыка из ночного клуба, располагавшегося неподалеку. Мимо меня проехала коляска, а в ней – Г. Это было только мгновение, точно так же как до того из тени лодки неожиданно выдвинулся У. в образе портового лодыря и сутенера. Но тут были не только знакомые. Тут, на стадии глубокого самопогружения, две фигуры – обыватели, бродяги, не знаю кто – проплыли мимо меня, как «Данте и Петрарка». «Все люди братья». Так началась цепь размышлений, которую я уже не могу сейчас проследить. Но ее последнее звено определенно было далеко не так банально сформулировано, как первое, и, возможно, выводило к животным образам.
На трамвае, ненадолго остановившемся у площади, где я сидел, написано было «Barnabe». И трагически-беспорядочная история Варнавы показалась мне недурной конечной станцией для трамвая, идущего к окраинам Марселя. У двери танцклуба происходило прекрасное. То и дело оттуда выходил китаец в штанах голубого шелка и сверкающей шелковой розовой кофте. Это был швейцар. В проеме виднелись девушки. Я пребывал в настроении совершенного отсутствия желаний. Забавно было видеть, как проходит молодой человек с девушкой в белом платье, и тут же невольно думать: «Вот она убежала от него оттуда в одной рубашке, а он ведет ее обратно. Ну-ну». Мне льстила мысль сидеть тут, в самом центре разврата, и под этим «тут» понимался не то чтобы город, а этот маленький, не слишком богатый на происшествия пятачок, где я находился. Но события складывались так, что внешняя сторона происходящего касалась меня волшебной палочкой и погружала в грезы о ней. Люди и вещи ведут себя в такие часы, как эти вещички и человечки из бузиновой сердцевины в застекленном ящике из фольги, наэлектризованные от натирания стекла и теперь принужденные с каждым движением вступать в удивительнейшие отношения друг с другом.
Музыку, которая между тем то вздымалась, то затихала, я назвал соломенными пучками джаза. Забыл, на каком основании я позволил себе отмечать ее такт притоптыванием. Это противоречит моему воспитанию, и произошло это не без некоторого внутреннего спора. Были моменты, когда интенсивность акустических впечатлений вытесняла все остальные. Особенно в том маленьком баре, всё вдруг потонуло в шуме – шуме голосов, а не улиц. В этом шуме голосов самым характерным было то, что он весь начал для меня отдавать диалектом. Марсельцы, так сказать, внезапно стали недостаточно для меня хорошо говорить по-французски. Они остались на уровне диалекта. Феномен отчуждения, который тут может скрываться и который Краус прекрасно обозначил словами «чем ближе разглядываешь слово, тем дальше оно окажется, когда посмотрит на тебя в ответ», – кажется, распространяется и на оптическое. Во всяком случае, среди своих записей нахожу удивленную заметку: «Как же вещи противятся взглядам».