Города полностью

Бальзак первым заговорил о руинах буржуазии. Однако лишь сюрреализм позволил на них взглянуть. Развитие производительных сил обратило в руины символы желания предшествующего столетия еще прежде, чем рухнули представляющие их монументы. Это развитие в XIX столетии эмансипировало технику оформления от искусства так же, как в XVI столетии науки освободились от философии. Начало полагает архитектура в инженерной конструкции. Следом идет воспроизведение природы в фотографии. Порождение фантазии готовится стать практичным в рекламной графике. Поэзия в фельетоне подчиняется монтажу. Все эти продукты готовы отправиться на рынок в качестве товара. Однако пока они еще медлят на пороге. Эта эпоха порождает пассажи и интерьеры, выставочные залы и панорамы. Они – остатки мира грез. Использование элементов грез по пробуждении – классический образчик диалектического мышления. Поэтому диалектическое мышление есть орган исторического пробуждения. Ведь каждая эпоха не только грезит о следующей, но и рвется в этих грезах к пробуждению. Она несет в себе собственный конец и развертывает его – как понял это уже Гегель – путем хитрости. С потрясением основ товарной экономики мы начинаем узнавать в монументах буржуазии руины еще прежде, чем сами они рухнут.

Предварительное замечание: Один из первых признаков того, что гашиш начинает действовать, – «смутные предчувствия и ощущение стесненности; приближается нечто чуждое, неизбежное <…> в уме встают образы и цепочки образов, давно вытесненные воспоминания, целые сцены и ситуации, сперва они вызывают интерес, порой удовольствие, и наконец, когда никак нельзя от них избавиться, начинают утомлять и мучить. Всё происходящее, в том числе то, что сам он говорит и делает, человека поражает и ошеломляет. Собственный смех, все собственные высказывания воздействуют на него как внешние события. Он достигает переживаний, близких к озарению, к просветлению <…> Пространство может расширяться, пол проваливаться, появляются атмосферные ощущения: чад, непроглядность, тяжесть воздуха; краски делаются ярче, начинают сиять; предметы становятся красивее или же делаются громоздкими и угрожающими <…> Всё это разворачивается не континуально, а напротив, протекает в постоянном чередовании между состояниями сна и яви, некое постоянное и в конечном счете изматывающее метание между совершенно различными мирами сознания; погружаться в них и снова выныривать человек может прямо посреди фразы <…> Обо всём этом подвергшийся опьянению сообщает нам в такой форме, которая большей частью весьма заметно отклоняется от нормы. Связи даются ему трудно из-за того, что всякое воспоминание о прошедшем внезапно обрывается, мысль не оформляется в слова, а вся ситуация приобретает такую навязчивую комичность, что гашишист целыми минутами бывает не способен ни на что, кроме смеха <…> Воспоминание об опьянении бывает поразительно четким». – Удивительно, что отравление гашишем до сих пор не было исследовано экспериментально. Превосходнейшее описание гашишного опьянения оставлено Бодлером (Paradis artificiels). Из: Joёl und Fränkel. Der Haschisch-Rauch // Klinische Wochenschrift. 1926. V. 37.

Марсель, 29 июля. В семь часов вечера после долгих колебаний принял гашиш. Днем был в Эксе. Лежу на постели с безусловной уверенностью, что тут, в стотысячном городе, где меня никто не знает, мне не помешают. И однако же мне мешает плачущий ребенок. Думаю, что прошло уже три четверти часа. Но нет, всего только двадцать минут… Итак, лежу на постели; читаю и курю. Напротив меня этот неизменный вид на ventre[115] Марселя. Улица, так часто виденная, как ножевой разрез.

Наконец вышел из отеля, и мне показалось, что действие должно было пройти или сделаться таким слабым, чтобы можно было обойтись без этой предосторожности и пойти на улицу. Первая остановка – кафе, угол улиц Cannebière и Cours Belsunce. Глядя со стороны гавани – то, что справа, то есть не мое обычное. Что теперь? Только некоторое блаженство, ожидание, что люди будут обходиться с тобой любезно. Чувство одиночества уходит просто мгновенно. Моя трость начинает доставлять мне особенную радость. Так нежен делаешься: боишься, что тень, падающая на бумагу, может ее повредить. – Пропадает отвращение. Читаешь надписи на писсуарах. Не удивился бы, если бы вон тот или этот ко мне подошел. Но они этого не делают, и это мне тоже всё равно. Впрочем, здесь для меня слишком шумно.