Впрочем, когда мы добрались до бульвара Араго, было уже темно, и мы забыли про молочную «Магги».
Мы еще не дошли до дверей моего дома, когда нас окликнула женщина с зонтиком и костылем в руках. Это была жена месье Жюля, которая отправилась на поиски своего мужа на Большие бульвары. Хорошо, что она избрала тот же путь, что и мы. Как она обрадовалась, даже не взглянула подозрительно в мою сторону, поняв сразу, что случай свел нас и мы помогаем друг другу. Оба довели меня до моего дома, где меня ждала у дверей Нелли и даже консьержка, с которой Нелли советовалась по вопросу, как и где меня искать…
Нелли узнала о войне и всеобщей мобилизации у себя на курсах в курсовом общежитии, так называемой «Конкордии», где она жила прежде, чем мы сняли квартиру вместе. «Конкордия» была общежитием для девушек из провинции, готовящихся стать учительницами, но у каждой девушки или женщины был брат, или муж, или жених, и всех их ждала всеобщая мобилизация в первый день 1 августа. Нелли уже успела забежать к Жоржу и узнала, что все студенты-медики призываются на общих началах и что Жорж отбывает в Алжир на следующий день. Она собиралась ночевать у него и с нетерпением ждала моего прихода. Сейчас же начала принаряжаться у себя в комнате, перекидываясь со мной короткими репликами через незакрытую дверь. Я узнала, о чем уже догадывалась раньше, что Эрнест освобожден от воинской повинности и будет продолжать учебу.
— Вам везет, — кивнула мне Нелли. — Ваш Эрнест остается.
Никогда еще она так не разговаривала со мной, не намекала на Эрнеста. А это была несусветная чушь. Я и не собиралась связывать жизнь с этим хорошим, добросовестным и невыносимо скучным будущим врачом. Но чего не скажешь подруге в раздражении.
Потом, опомнясь, Нелли спросила:
— А что делается у вас в России?
Я ответила, что из Петербурга давно нет писем, что отец уже стар, а брату только 19, его еще не призывают. Вскоре Нелли, посмотревшись еще в мое зеркало у камина, ушла к Жоржу, а я осталась одна в квартире.
Нужно было достать вечернюю газету, но мальчишки-газетчики не добегали обычно до нашего бульвара Араго. Бежать снова по направлению к Бельфорскому Льву мне было трудно. Вдруг раздался звонок. Что бы это могло быть? «Телеграмма», — подумала я. Но это была не телеграмма из России, а знакомый русский журналист Шимкевич. Он уезжал на другой день в Россию и зашел проститься.
— Значит, еще можно уехать.
— Вообще, говорят, можно, но это опасно. Я должен ехать. Доберусь до Дьеппа и, если немцы нас не потопят, через Петербург в Москву.
— Если попадете в Петербург, возьмите адрес моих родителей. Они будут очень рады вам. Вы расскажете им про меня.
Шимкевич просидел у меня весь вечер. Кстати, у него была вечерняя газета. Англия вступила в войну на стороне Франции и России. А также Бельгия.
Мы не знали, конечно, что этот день был поворотным в истории мира, но понимали: совершается что-то значительное. В начале десятого Шимкевич заторопился.
— Кажется, объявлен комендантский час, а мне идти далеко.
Я не знала, что такое «комендантский час», и Шимкевич разъяснил мне.
— Обещайте, что напишете мне с дороги, — просила я.
— Если доберусь до суши, обещаю.
Он быстро ушел. Я смотрела в окно ему вслед. Бульвар Араго был пустынен. Накрапывал дождь.
Я действительно получила открытку от него из Швеции. Открытку с каким-то видом Стокгольма. Он сдержал свое слово. У меня дома в Петербурге он не был. Больше я о нем ничего не знаю.
«Мой Париж»[301] — это отнюдь не самая главная часть моей книги, потому что уже в августе 1914 года внезапно разразилась первая империалистическая война. Немецкие армии вторглись во Францию, но по бюрократическому распорядку врачи, живущие в пограничных городах Франции, должны были явиться в первые дни мобилизации в свои призывные пункты, расположенные в различных городах страны. Таким образом, госпитали и больницы северных городов Лотарингии остались без врачей. Тогда медицинский факультет Парижа объявил призыв добровольцев, готовых срочно поехать в те фронтовые города, где нужны были врачи. Воззвание было подписано деканом медицинского факультета профессором Ландузи и наклеено на входную дверь медицинской школы. В первый же день записалось полтора десятка добровольцев. Среди них были не подлежащие мобилизации женщины, русские и француженки, студенты-медики последнего курса, уроженцы России и Польши. В их числе записалась и я. Место нашего назначения держалось в полном секрете. На Северный вокзал нас проводил сам престарелый декан факультета Ландузи. Нам дали в начальники молодого способного хирурга Андре Левефа. Непригодный к военной службе (одна нога короче другой), он был автором множества технических усовершенствований в хирургии.
