К вечеру у ворот нашего госпиталя громко загудел санитарный фургон, привезший тяжелораненых с поля сражения. Санитары быстро выгрузили носилки и поставили их на пол у дверей, даже не заботясь о дальнейшем, и сами быстро уехали. Наши девушки-доброволки осторожно вносили носилки в большую перевязочную, в которую обратилась зала первого этажа. Здесь были тяжелораненые, окровавленные, с перебитыми руками и ногами, в таком виде, как их подобрали с поля боя. С них осторожно снимали башмаки, разрезали красные штаны, стараясь освободить от стеснявшей движения одежды. Стоя на коленях, монахиня Мария мыла им ноги горячей водой, и носилки медленно переносились вверх по широкой лестнице, где в предоперационной комнате раненых переодевали в чистое белье и на руках клали на операционный стол. Носилки возвращались вниз, в сад, и через несколько минут следующий прибывший санитарный фургон трубил у ворот и, сгрузив раненых, забирал носилки. У перевязочного стола работал наш шеф Андре Левеф, и я ему помогала. Мы очищали раны, густо мазали их йодом, накладывали повязки, ставили шины, если это было нужно, или гипсовую повязку. За другим столом работал помощник Андре черноволосый молчаливый Гиршман, выходец из Польши (тоже интерн парижских госпиталей). Ему помогала Нина Пылкова. Закончив перевязку, Андре говорил: «Следующий», — и наши доброволки осторожно снимали раненого со стола и клали его на носилки, чтобы отнести в палату. Андре быстро мыл руки под краном и снова становился на свое место, где на столе уже лежал другой раненый. В 12 часов мы сделали передышку, чтобы дать доброволкам 10 минут отдыха, и я спустилась в сад. Носилки с ранеными по-прежнему стояли во всю длину дорожки от входных ворот до дверей корпуса. Внезапно монахиня Мария тронула меня за рукав и показала, чтобы я последовала за ней. Не зная, куда она меня ведет, я послушалась и вошла в маленькую комнату у входа перед перевязочной залой. На столике, накрытом белой скатертью, стоял поднос, лежало сухое печенье и стопочка, наполненная какой-то жидкостью. Мария шепнула мне: «Выпейте, мадемуазель. Это настоятельница монастыря послала вам». Вино было хорошее, натуральное, и я с удовольствием выпила его и закусила печеньем. С этого дня каждый полдень Мария приносила мне маленький завтрак от матери-настоятельницы. Передохнув немного, мы принялись за работу. Мыли ноги раненым, снимали их с санитарных носилок, переносили во второй этаж и перевязывали.
Было много тяжелых переломов с раздроблением костей, которые приходилось осторожно удалять пинцетом из ран. Много поломанных бедер, требовавших особых вытяжений, и Гиршман, очень умелый в этих делах, устраивал на койках сложные приспособления для вытяжения конечностей, с тяжелыми гирями, подвешенными через перекладину кровати. Одна сторона моей палаты вся состояла из таких тяжелораненых, с подвешенными к ногам тяжестями. Мои девочки (я называла их «девочками», хотя старшей из них, жене мэра, было уже за пятьдесят) в белых халатах и тапочках на босу ногу ловко и проворно курсировали между выставленными в ряд койками, стараясь хоть улыбкой, если не лекарством, облегчить страдания людей. Работа продолжалась до вечера, когда наконец последний фургон отъехал от наших ворот и мы стали забирать последние носилки. В саду было совсем тихо и темно, только окно операционной ярко светилось во тьме. Тогда, в начале войны, еще не было самолетов и не приходилось защищаться от них темнотой. Наконец последняя операция закончена, Андре и Гиршман ушли, девочки убрали операционную и тоже ушли по домам, пожелав нам спокойной ночи, мне и Нине Пылковой. Мы тоже стали собираться домой, обошли в последний раз палаты, дали указания дежурным-доброволкам и медленно вышли из госпиталя. Было темно, тепло и совсем тихо.
«Как вы думаете, что сейчас делается в России?» — спросила я. «Должно быть, то же самое, что и у нас. Отец мой мобилизован, брат тоже. Правда, я давно не имела писем». Мы медленно прошли по городу, было душно, как будто собиралась гроза. Где-то на горизонте мелькали зарницы.
Придя к себе в комнату, мы молча разделись, с удовольствием вытянули ноги, и я сразу погрузилась в сон. Было еще совсем темно, когда я проснулась от внезапного грома. «Значит, гроза», — подумала я. «Нина, вы спите?» — спросила потихоньку. «Нет, давно не сплю, слушаю». Раскаты грома повторялись с перерывами, и слышался шум дождя в открытое окно. Но вслед за раскатами следовало какое-то странное шипение, словно свист ветра. «Что это, Нина, вы слышите?» — «Слышу, какой-то свист». Я лежала, вслушиваясь, и вдруг меня осенила догадка:
— А что, если это обстрел…
— Не может быть, — сказала Нина. — Немцы далеко. Да и почему свист?
Неожиданно я вспомнила:
— Нина, вы знаете описание Полтавского боя?
— Ну, учила в гимназии, конечно.
Я продекламировала:
— Катятся ядра, свищут пули… Помните?
— Помню, — протянула Нина.
