А я уже была уверена. «Вставайте. У немцев есть какая-то особая пушка. Стреляет на дальнем расстоянии, за 300 километров». Мы вскочили с постелей и стали одеваться в темноте. Между тем в коридоре послышались шаги, какой-то шум, и в нашу дверь постучались. Это пришли от матери-настоятельницы сказать, чтобы мы спустились в подвал. Но мы, конечно, отказались и решили идти к себе в госпиталь. Ведь там раненые, они прикованы к постелям, их нужно перенести. «Подождите, — сказала Нина, — я возьму зонтик, дождь идет». В коридоре мы столкнулись с двумя француженками, которые тоже собрались идти в больницу. Монахини уговаривали нас идти в подвал, но мы были полны пренебрежения к этим трусихам.
— Вы знаете, это немцы обстреливают центр города. Говорят, один дом обвалился, — сказала одна из монахинь. — Лучше переждать, пока рассветет, — но нас нельзя было уговорить. Мы вышли под руку все четверо с двумя зонтиками и смело двинулись в темноту. Дождь лил как из ведра. Нина продолжала держать зонтик надо мной, другой рукой поддерживая юбку. Жермена, которая держала меня с другой стороны, закрыла зонтик, сказав: «Будь что будет!» Мы пошли прямо по мостовой, и вдруг над нашей головой раздался свист и где-то недалеко грохот, словно падали камни.
— Ложись, — сказала Нина. — Я знаю, что, когда идет обстрел, надо ложиться. Это безопаснее.
Но Жермена возразила:
— Ложиться на землю, в такую грязь, невозможно.
Нина все-таки отошла к стенке и прислонилась к ней. Но мы трое гордо стояли посреди улицы. Переждав грохот, мы побежали, стараясь обойти то место, откуда он слышался. Через пять минут мы были в госпитале. В палатах не спали. Те, кто мог двигаться, опираясь на палки и костыли, спустились в подвал. И мы стали освобождать тех, кто были привязаны при помощи гирь. Грохот и свист продолжались всю ночь. Хорошо, что наши дежурные девочки начали эту эвакуацию в подвал до нашего прихода. Теперь, ослабив напряжение гирь, мы спустили по лестнице все койки с ранеными, не перекладывая их на носилки. Когда рассвело, раненые уже были в подвале. Тогда пришли Андре и Гиршман, похвалили нас за распорядительность и посмеялись над тем, как мы шествовали с зонтиками.
— Конечно, когда обстрел, надо прямо ложиться в грязь, не заботясь ни о чем, — с важным видом пояснил Андре.
— А вы бы легли?
— Не знаю. У меня все равно одна нога короче.
Утром мы переносили раненых обратно во второй этаж, опять устраивали натяжение. К счастью, в госпиталь не попал ни один снаряд. В центре города было разрушено два дома, и я в первый раз увидела разваленную стену чужого жилища. Действительно, это была «Большая Берта», которую немцы подвезли к Нанси, пробуя запугать французов своей дальнобойной артиллерией. Днем к нам пришли «мальчики» из военного госпиталя, рассказывая, что им тоже пришлось эвакуировать тяжелораненых в подвал. Но они ночевали при госпитале, а не странствовали через город под обстрелом.
Целый день у места разрушения толпился народ, возмущаясь зверствами немцев, но у нас даже не было времени, чтобы посмотреть на разрушения. Работа в госпитале шла прежним темпом. Более того, с каждым днем прибывали тяжелораненые, подобранные на поле боя, и те, которые спасались в деревнях. В эти дни к нам принесли много раненых, у которых был пробит живот. Им нужен был совсем особый уход.
Наши хирурги Девеф и Гиршман пустили в ход всю свою изобретательность, чтобы придумать на месте необходимые приспособления для ухода за этими ранеными. Левеф изобрел простейшего вида «сифонную клизму» для тех, кто был ранен в живот и не мог ни пить, ни есть. Их язык беспрерывно смачивался водой, так как они испытывали мучительную жажду, а пить им было нельзя. Это достигалось при помощи резиновой трубки с зажимом. Трубка была соединена с резервуаром для воды, и последняя по каплям поступала в рот раненого. Должно быть, это изобретение существовало в практике хирургии, но для нас оно казалось чудом. И все-таки «девочки» сидели у изголовья этих раненых и беспрерывно смачивали им губы мокрой салфеткой. Какая гордость переполняла нас, когда через несколько дней уже можно было прекратить и «сифонную клизму», и дежурство у постели этих раненых. Много позднее, когда я работала в России на Юго-Западном фронте, я попробовала устроить такое же приспособление своим раненым русским солдатам, но встретила яростное сопротивление со стороны медицинских сестер, так называемых «сестер милосердия».
— Зачем вам это нужно, доктор? — спросили меня. — Раненые и так мучаются, дайте им умереть спокойно.
Тогда эти разговоры возмутили меня, но вскоре я поняла, что за солдатами не полагалось так ухаживать. Другое дело, если бы это была офицерская палата.
