Такая перемена маршрута Жермены была неожиданной для нее самой, но она приняла ее как решение судьбы. Перед отходом поезда мы немного поговорили с нею по душам, прогуливаясь по вокзалу. В душе, как оказалось, Жермена была очень довольна тем, как обернулись события: «В Харькове это был бы скандал, если бы я, приехав из Франции в такую даль, отказалась венчаться с Мишелем. А в Одессе нам удастся встретиться только на несколько коротких часов, и кто знает, что нас ждет дальше?» — «А Роберт?» — спросила я. «Роберта я никогда не забуду! Мы будем писать друг другу. Он хочет, чтобы я приехала в Англию к его матери. Он напишет ей».
Мы с Мусиной посадили Жермену в поезд, идущий в Констанцу, и простились с нею. Она обещала непременно навестить меня в Петрограде. И действительно, в апреле 1915 года, когда я уже жила дома, на Загородном проспекте, я получила телеграмму от Жермены и вместе с моим братом встречала ее на Царскосельском вокзале[313].
Она приехала весенняя, веселая, возбужденная, и на меня словно опять пахнуло Средиземным морем, южным солнцем, соленым ветром. Она остановилась у меня, ночевала пять-шесть дней в моей комнате. Мы показали ей Петроград, Неву, набережные, дворцы. Она собиралась возвратиться во Францию через Балтику. За это время Турция и Румыния уже успели вступить в войну на стороне Германии[314], и южный путь через Средиземное море во Францию был закрыт. Французское посольство помогло ей уехать. На память о ней у меня сохраняется фотография, на которой она изображена — молодая, прелестная, с распущенными волосами. Перед отъездом она показала мне телеграмму от Роберта: его мать приглашала ее приехать и поселиться с нею, — кажется, где-то в Саффолке. Из Франции я получила еще письмо от Жермены, потом наша связь прекратилась.
От Джека я тоже имела письмо из Ниша. Он писал, что условия работы очень трудны, но они с Робертом не унывают и надеются встретиться после войны. Но такие надежды на встречу «в пять часов после войны»[315] высказывались во время всех и всяческих войн.
Моей единственной спутницей осталась Мусина-Пушкина. Мы с нею не расставались до Петрограда. Поезд в Бухарест пришел поздно ночью. Мы добрались пешком до центра города и взяли номер в первой попавшейся гостинице. Улицы были темны, около портье гостиницы теснились какие-то подозрительного вида люди без пальто и без шляп, а портье держал руку в кармане брюк и вытаскивал оттуда какие-то золотые монеты и играл ими, подбрасывая в воздух. Он спросил, не надо ли нам разменять деньги, но у нас с Мусиной было совсем мало денег и менять было нечего.
Нам дали крохотный номер с громадной двуспальной кроватью где-то под самой крышей. В гостинице шла буйная ночная жизнь, из ресторана доносились залихватские звуки скрипок, по коридорам то и дело проходили какие-то хрипловатые, крикливые соседи. В двери, конечно, не было ключа, и мы с моей спутницей подвинули большой шкаф к двери и приткнули его плотно. Потом мы повалились, не раздеваясь, на кровать. Головы и ноги у нас гудели от усталости, и мы обе заснули крепким сном молодости на нашей подозрительной кровати.
Утром я проснулась от криков, врывавшихся в открытое окно; Мусина еще спала, но мне показалось, что на улице кричат: «Разбой, разбой!» Через некоторое время крики опять повторились с большей силой. Я растолкала свою соседку и сказала: «Спущусь посмотреть, в чем дело». На этот раз она отказалась следовать за мной и предпочла безопасность нашего номера. Я же сбежала по лестнице и в вестибюле застала все ту же картину: портье все так же подбрасывал золотые монеты, и вокруг него толпились подозрительные субъекты.
Я вышла на улицу. По ней бежали мальчишки-газетчики, размахивая пачками свежих газет и выкрикивая слово, привлекшее мое внимание: «Разбой!» Я купила газету, сунув мальчишке какую-то международную мелочь, оставшуюся у меня в кармане. Вернувшись в номер, я стала пытаться понять, в чем дело. Слово «Разбой!» было напечатано латинскими буквами в виде заголовка, а далее шли телеграммы, и мы поняли, что «разбой» означает «война» и что Италия вступила в войну на стороне Германии[316].
Около полудня мы ушли из гостиницы, чтобы не платить еще за один день — наш поезд уходил часа в четыре. Город был переполнен офицерами, с маленькими усиками и большими нашивками и эполетами, которых у французов уже давно не было. В кафе сидели военные, нарядные женщины, но мы и не пытались зайти туда, так как отдали за номер в гостинице все свои наличные деньги. Мы заблаговременно сели в поезд и с нетерпением ожидали, когда он уйдет из этой шумной торговой спекулянтской военной игрушечной столицы.
