В дни занятий в дом Мурузи приходило много молодых писателей, критиков и просто людей, интересующихся литературой. В потрепанном френче, с оторванными погонами, с непокрытой бритой головой, Виктор непринужденно шагал по «классной» комнате, свободно и смело излагая потрясающие наши умы теории, казавшиеся нам неоспоримыми. Это он придумал, что стиль внушает писателю сюжет, коротко формулируя свою мысль так: «Сюжет есть явление стиля»[392]. Он объяснял нам, что такое «остранение», и доказывал, что оно является самым сильным орудием под пером прозаика. Под скальпелем его беспощадного ума раскладывались на свои составные части «Дон Кихот», «Война и мир», «Тристрам Шенди» Стерна и «Петербург» Андрея Белого. Андреем Белым он занимался с особым удовольствием, и мы все изучили досконально этого блестящего и трудного русского мыслителя и художника слова.
Сила убедительности Виктора была так велика, что никто не смел с ним спорить. У него были только сторонники, поклонники и поклонницы.
Товарищем Виктора по автоброневому дивизиону был молодой юрист и поэт Лазарь Берман, которого друзья звали Зоря. Он был неразлучен с Виктором и ввел его в среду молодых любительниц поэзии, которые вербовались тогда из буржуазной интеллигенции и всецело отдавались модным теориям. Эти девушки — их было много тогда — посещали все диспуты, бегали на все лекции, наиболее крайние теории восхищали их.
Кружок поклонниц вокруг Виктора и Зори, кроме тех, кто приходил на занятия в студии, состоял из четырех девушек. Это были три сестры: Зина, Женя, Идель и их кузина Маруся. Красивые, обеспеченные, с презрением относящиеся ко всему, что им казалось «мещанством», сочувствующие революционному движению, они не пропускали ни одного выступления Виктора, принимали его и Зорю в квартире своих родителей, в большом доме с башней, на углу Загородного проспекта и Троицкой улицы[393].
Не надо думать, что между ними были какие-то любовные отношения. Просто это была преданность, восхищение, с одной стороны, и снисходительное внимание — с другой. Но внимание, полное самолюбия и ревности.
В 1921 году объявили новую экономическую политику — нэп. На арену вышли новые герои, менее блестящие, но не менее отчаянные, чем люди первых лет революции. Ведь и эта молодежь прошла через войну. Так, в Ленинграде появилась прослойка молодых людей, которых мы с презрением называли «нэпманами»: их презирали, но они оказались необходимыми, — их пришлось впустить в свое общество. Впрочем, они вышли из него же.
Один из таких молодых людей стал бывать в доме «трех сестер» на Загородном. Он даже осмелился ухаживать за самой интересной из четверых, Марусей. Он не вел литературных разговоров, но приносил шоколад. Это трудно было стерпеть. Сюжет развивался как явление стиля, и Виктор вызвал презренного труса-нэпмана на дуэль. Но презренный трус, назовем его Бергом, принял вызов: он тоже умел стрелять.
В одну из наших встреч Виктор предупредил меня, что следующее занятие по теории прозы вряд ли состоится. Когда я стала допытываться о причине, он отослал меня к Зоре, но и Зоря отказался информировать меня. Проявив немного настойчивости, я обнаружила, что в очередной день, предназначенный для занятий, на рассвете состоится дуэль.
Выдав мне эту тайну и то, что он будет секундантом, Зоря стал расспрашивать меня, как поступить для оказания первой помощи в случае ранения.
— А врача у вас не будет?
— Нет, какой же врач.
Тогда я предложила себя в качестве врача. Друзья побеседовали в сторонке и согласились. Правда, женщины не бывали еще врачами при дуэлях, однако нигде не сказано, что этого не может быть.
Мне сообщили, что за мною заедут в пять часов утра на санитарной машине автоброневого дивизиона, чтобы отправиться на Черную речку, где состоится встреча.
У меня были сутки времени на подготовку: нужно было достать перевязочный материал из медпункта, где я работала, позаботиться о резиновом жгуте, найти себе заместителя на утро моего отсутствия.
На другой день я захватила санитарную сумку скорой помощи из своей амбулатории — я работала тогда врачом в медицинском пункте завода Сан-Галли — и обнаружила, к своему удивлению, что резинового жгута для остановки кровотечения не было. Война уже была далеко позади, и мы не следили за полнотою санитарной сумки: достаточно было йода, валерьянки и нашатырного спирта. К счастью, я вспомнила, что у меня имеется телефон Мариинской больницы, где должна быта дежурить моя знакомая врачиха. Я предупредила ее, что заеду по делу в пять часов утра, и просила приготовить мне пропуск, оставив его у дежурного в проходной.
Теперь оставалось только «обеспечить свой уход из дому», чтобы ни мама, ни брат ни о чем не догадались. С вечера я открыла крюк на дверях и сняла цепочку, а также предупредила дворничиху, что уйду из дома в половине пятого.
Несколько минут ожидания на холодной заснеженной улице, и санитарная карета подъехала к воротам. Из нее выскочил Зоря в кожаной куртке, кожаных штанах и крагах — как всегда — и сказал:
— Вы уже здесь? Поднимайтесь.
