Оксенов назвал свою книгу «Зажженная свеча»[444]. Затем я стала торопить Костю Державина. Он не заставил себя ждать и вскоре принес каллиграфически переписанную рукопись «О трагическом». На титульном листе он добавил слово «Опыт». Мы прочли его рукопись с большим интересом и сдали в типографию одновременно со сборником первых новелл Зощенко под названием «Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова».
Зощенко захотел, чтобы его фамилии не было на обложке, которую по его желанию напечатали на тонкой синей оберточной бумаге. Фамилию он разрешил печатать только на титульном листе.
Рассказы «Виктория Казимировна» и «Аристократка» тогда же получили должную оценку со стороны наборщиков, — они хохотали до упаду, о чем рассказал Зоре метранпаж, а я с его слов сообщила Зощенко. «Как у Гоголя, помните?» — сказала я. Зощенко, видимо, был очень доволен и тогда же подарил мне сигнальный экземпляр с трогательной надписью[445]. Мы стали думать о том, кого привлечь из новых авторов. Груздев предложил свой перевод какой-то книги о пластическом движении, но рукопись была слишком велика, да мы и не хотели печатать переводы.
Я забыла написать о цензуре. В цензуру, то есть в Горлит, наши книги носил Берман. Там просматривали и ставили штамп: Р.В.Ц. (разрешено военной цензурой). Вот и все о цензуре.
Издания «Эрато» имели успех. В Доме литераторов, куда я пришла на очередную субботу, ко мне подходили весьма известные писатели, пожимали руку и цитировали строчки из моих стихов:
Борис Михайлович Эйхенбаум сказал мне: «Я напишу о вашей книге». И он действительно выполнил свое обещание[446].
Но с книгой Зощенко случилась беда.
Через несколько дней — после получения бриллиантина все пошло очень живым темпом — Зоря принес в мое отсутствие пакет и положил мне на стол. Там были экземпляры последних двух книг, выпущенных нашим издательством. Брошюры «О трагическом» я оставила моему брату для передачи Косте Державину, а «Записки Синебрюхова» захватила на «серапионово» собрание, где отдала Зощенко.
Михаил Михайлович отошел с пакетом в коридор и стал его разворачивать. В комнате Слонимского я ждала. «Мне этого не надо», — сказал он, возвратясь через мгновение. Видимо, он обиделся, но за что, этого я не могла понять. Раскрыв книгу, я испугалась: на обложке значилось «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова», а на титульном листе стояло «О трагическом. Опыт». Очевидно, типография перепутала и сброшюровала книгу Миши в другую обложку!
Зощенко хотел, чтобы его книга походила на лубочное издание — рассказы неизвестных авторов с картинками, имевшими большой успех у читателей из народа. Вот почему он не хотел печатать своей фамилии на обложке. Быть может, ему уже приходило в голову, что его обвинят в «мещанстве», как и случилось впоследствии.
На следующий день я показала Зоре эти книги. Он был огорчен, но сказал мне в утешение: «Пустяки, переброшюруем!»
Однако это оказалось не так просто. Метранпаж насытился бриллиантином и заявил: «Дайте что-нибудь реальное для брошюровщиц!»
У нас ничего не было. На этом закончилось наше издательство.
Зощенко очень обиделся и запретил нам брать его книги из типографии. Костя Державин не стал принципиальничать, взял свои сто экземпляров и сорвал с них обложки. Он раздарил их знакомым.
Зощенко так и не взял «Записок Синебрюхова». Впоследствии он напечатал их в другом своем сборнике. На меня он очень долго сердился, но, право, я была здесь ни при чем.
Так под покровительством музы лирической поэзии вышли в свет сборники стихов Бермана и Оксенова, первая книга рассказов Михаила Зощенко, книжка Державина и мой первый сборник стихов.
Да, это было! Беспечный ветер свободы кружил наши головы и окрылял сердца. В моих тетрадях того времени остались стихи, которые не были напечатаны тогда, даже тогда. Вот они:
Если цензор, который будет править эту книгу, не окостенел «в узаконениях свободы», хочу верить, что мои воспоминания передадут внукам — и дух, и факты «правды октябрьских дней». Если же еще рано, рукопись подождет.
