Иногда в комнате Слонимского, где происходили собрания, появлялись люди, приехавшие с фронтов Гражданской войны, некоторое время ходили (если их привел кто-нибудь из «своих») и опять исчезали так же внезапно, уезжая обратно на фронт. Бывал несколько раз Гайдар, который тогда еще носил фамилию Голиков, в то время молодой командир Красной армии.
Пожалуй, самым важным в наших отношениях было то, что мы все были интересны друг другу. Каждый из нас прошел через многое — через войну, через революции, каждый пришел из другого круга людей и многое видел по-своему. Первой нашей заповедью было говорить и писать правду. Фальшь и украшательство мы преследовали в себе и в своих товарищах сильнее всего, и эта честность по отношению к тому, что мы писали, была чем-то вроде обета, связывавшего нас. Мы все были атеисты, но в нашем отношении к литературе было что-то общее с верой и сознанием долга. Может быть, поэтому, когда один из самых молодых среди нас, Лева Лунц, предложил назвать наше объединение «Серапионовым братством», мы все ухватились за слово «братство» и даже не подумали о пустыннике Серапионе, которого выдумал Эрнст Теодор Амадей Гофман. В шутку мы называли себя братьями, и остроумного, веселого Лунца окрестили «братом скоморохом». Были ли другие прозвища у остальных братьев — этого я не помню[455], но, нещадно ругая друг друга, мы друг другу помогали в жизни, во всех ее трудных случаях.
Так мы и вошли в литературную жизнь все вместе, так нас представил читающей публике Виктор Шкловский в статье о «Серапионовых братьях», которая была чем-то вроде нашего метрического свидетельства[456]. И среди всех братьев я была единственной сестрой.
Вообще же среди постоянных посетителей собраний «серапионов» бывали и девушки, верные подруги и строгие ценители. Наша дружба с ними тянулась через всю жизнь, хотя некоторые из них выходили замуж на сторону: все же они всегда оставались «серапионовскими подругами»[457].
Название нашего кружка было признано и принято прежде всего Алексеем Максимовичем Горьким, а после него оно стало узаконенным и причинило нам впоследствии не одну неприятную минуту. Некоторые из нас сразу стали пользоваться большим успехом, другие с трудом добились признания, но у каждого из нас был свой почерк, своя жизнь и своя судьба.
Расставшись с Зощенко в студии «Всемирной литературы», я встретила его спустя некоторое время у «серапионов». Он прочел свой рассказ «Виктория Казимировна», историю прекрасной полячки. Рассказ очень понравился всем, но никто и не думал тогда, что это рассказ юмористический, — это был собственный, своеобразный сказ Зощенко, его манера говорить о высоких вещах самым простым, будничным языком. Косноязычие рассказчика, обыденного человека, пытающегося сказать своими словами о действительно трудных вопросах и проблемах жизни и миросозерцания, производило то особенное, неповторимое очарование, которое всегда свойственно единственному в своем роде таланту Зощенко.
Вскоре Зощенко прочел нам еще один рассказ, на этот раз не военный, — «Аристократка». Замечательно подслушанная интонация бытовой мещанской речи, умение увидеть и описать своих героев в действии и в раздумье, тонко отобранные зримые детали внешности, поведения, костюма — все это обеспечивало «Аристократке» огромный успех, сначала у «серапионов», а потом и у всех читателей, которые сразу потянулись к новому юмористу.
Мы знали, что он очень вспыльчив, но никогда не показывает этого на людях, в нем была большая выдержка. Совсем молодым он ушел добровольцем на германскую войну, отличался храбростью в боях и за годы войны получил четыре знака отличия и дослужился до какого-то высокого звания — чуть ли не капитана[459]. С первых дней революции он перешел на сторону большевиков и сражался в рядах Красной армии, а после демобилизации поступил в петроградскую милицию, где служил писарем, предварительно перепробовав несколько профессий.
Рассказы Назара Ильича Синебрюхова вошли в первую книгу Зощенко, которая действительно принесла ему громкую славу, предсказанную наборщиками. Уже через два года в «Серапионовской оде», которую я по традиции сочиняла к 1 февраля, годовщине основания «Серапионовых братьев», я написала:
Сам Михаил Михайлович на каждом из таких собраний веселил нас специально написанной к случаю остроумной новинкой.
В обычной жизни он был так же неразговорчив и мрачен, каким я знала его во времена студии «Всемирной литературы». Его самого не удовлетворяла та легкая насмешка, которая составляла основу успехов его рассказов. Он много читал, занимался историей, естественными науками, психологией. Одним из первых он отозвался на призыв писать для детей и создал свои рассказы о Ленине, предельно ясные и точные по языку и по мысли. Они имели большой успех.
