В 1920 году я служила врачом на Сан-Галли — небольшом частном заводе на Лиговском проспекте, а утром принимала больных в Гавани. Писала стихи о невском городе, где
Около того же времени возник кружок «Серапионовы братья» — так называлось собрание молодых петроградских литераторов. Не помню, как возникло это название. Кто-то принес книгу Гофмана[449] и положил на стол, кто-то вспомнил, что в этой книге молодые люди читали друг другу рассказы, и по этому внешнему признаку мы назвались «Серапионовы братья». Только по внешнему признаку, разумеется. Вопрос о том, с кем мы, ни на мгновение не возникал у нас: для нас было совершенно ясно, по какую сторону баррикады мы сражаемся.
Были годы, когда само это название считалось одиозным[450]. Некий литературный бонза по ошибке назвал их скорпионами, а малограмотность других использовала эту ошибку. Но в становлении советской литературы «Серапионовы братья» сыграли значительную роль. Они были первооткрывателями, пионерами новой эпохи. Пролетарские писатели еще не умели писать, были в плену у высокопарных фраз, ходульных образов. На сторону нового сразу встали футуристы, но из них могли выйти и фашисты (например, Маринетти). Я прошу читателей простить мне сие самовольное отступление от «мемуарного жанра», но я ведь тоже человек и не могу отказать себе в удовольствии сказать правду.
В кружок «Серапионовых братьев» вошли Михаил Слонимский, Константин Федин, Николай Никитин, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, литературовед Илья Груздев и драматург Лев Лунц, несколько позднее Всеволод Иванов. Сначала вообще не хотели принимать поэтов, но я настояла на том, что имею право войти в число членов этой литературной группы.
Илья Груздев, добрый мой приятель, посоветовал мне: «Предложите принять вместе с вами еще одного поэта. Мне приносил свои стихи молодой поэт-кавалерист. Посмотрите его стихи». И он передал мне клеенчатую тетрадь, вроде бухгалтерской, где четким крупным почерком были записаны стихи Николая Тихонова. «Сами», — прочла я заголовок последней небольшой поэмы. Стихи Тихонова мне очень понравились. А в следующую субботу Тихонов уже появился у «серапионов» и прочел «Балладу о гвоздях».
Федин первый взял слово и сказал: «Примем этих поэтов»[451].
Кроме «серапионов» наши собрания посещали двое мальчиков — Николай Чуковский (сын Корнея Ивановича, ныне романист и переводчик) и Володя Познер (видный французский романист и критик, коммунист)[452]. Они оба также посещали студию «Всемирной литературы». Из более старших всегда бывали Шкловский, Эйхенбаум, иногда приходили Ахматова. Замятин, Шагинян[453].
Протоколов не вели, хотя собрания бывали в высшей степени бурными. Надо сказать, что, несмотря на крайне трудные условия жизни, все были полны бодрости — мы твердо верили в победу Революции. На собраниях иногда читали пародии на своих товарищей, шуточные оды (это была моя специальность). Привожу здесь начало первой моей «Серапионовской оды» в том виде, как она сохранилась в одной из моих старых тетрадей:
Каждый год к 1 февраля, ко дню рождения нашего «братства», писалась новая ода, где пышным слогом, с юмором сообщалось об изменениях в жизни каждого из нас. Кроме меня очередную «вещицу» читал Зощенко. Так он называл свои новеллы, которые радовали нас в этот день.
Брат «летописец» Илья Груздев отбирал у нас эти произведения в свой архив, но Груздев (уже через много лет) внезапно умер, и только в моих разрозненных, беспорядочных тетрадках остались следы наших «пиршеств духа».
Как меняется время… Редактор просит меня рассказать побольше о «Серапионовых братьях». А еще недавно….
Свои произведения «серапионы» на собраниях читали и сразу по прочтении обсуждали, подвергая их жесткой и нелицеприятной, недружественной критике.
