Смеющаяся официантка несет графинчик с коньяком и шоколадку на тарелочке, прикрытый салфеткой, ставит три рюмочки и болтает со Славкой: откуда такой? Да не поверите, из Таллина прибыл, а четвертая рюмочка найдется? Господь с тобой, нам нельзя в смену! А после? Ой, баловник!
Мы пьем коньяк, закусываем шоколадкой, и Кислуха наконец расслабляется, так и писает кипятком, ой, все как во времена нашей юности! Какое хорошее время было – студенчество! Самое лучшее! И мне, как всегда, хочется дать ей по башке.
– Славик, ты развелся?
– С мадам?!
– Ты свою жену «мадам» зовешь? Почему?
– И все-то тебе, Кислушка, знать хочется! Везде-то ты свой носик суешь! Мадам, она и есть мадам – шикарная женщина! До сих пор не пойму, зачем я ей. Я где с ней познакомился, в ресторане, аж обомлел. Она могла такую партию сделать, за генерала замуж выйти, так нет.
– Ой-ой.
– Я ей говорю: ну на что я тебе? Смотри, какие мужики вокруг! Выбирай любого да иди на все четыре стороны. А она – ни в какую. Придешь так это домой, соберешь чемоданчик, а она…
– Тяжело ей с тобой жить.
– Ну, мне с ней не легче. Уйду с чемоданчиком, так она меня из-под земли достанет.
– Стерва, – говорю я.
– Но красивая, – кривится Кислуха. – Знаешь, Славик, а вообще-то ты очень переменился.
– А знаешь, ты тоже ничего стала… Надо всегда быть во всеоружии. Это я о твоих ресничках говорю. Вдруг, вот так ненароком, встретишь кого? Раньше что, муж в ночном колпачке – у себя, жена в чепчике – у себя. «Доброй ночи, Прасковия Петровна!» – «А доброй ночи, Матвей Иваныч!» – «А разве вы сенни ко мне не заглянете?» – «А у нас што сенни? Пятница? Ах, из головы вон, конечно, сенни загляну!»
Опять идет официантка, слушает Славку, смеется. Может, еще чего принести?
– Колбаски? – спрашивает Славка.
Она возвращается, несет поднос с тарелочками, на них мелко нарезанные – разве что не просвечивают – ломтики колбасы и сыра.
– О, прям по-европейски, красиво-то как, даже трогать жалко – одними глазами уже наешьси! Меня как-то в гости зазвали, в Таллине, еще в самом начале, так я целый день ниче не ел, думал, вот вечером пожирую! А столичек махонький, и тарелочки всякие, и бутербродики крошечные, и пирожки с мизинчик, и по три икриночки на вареном яичке… в общем, красота! Неописуемая. И пили наперсточками, а все развеселились… Европа, в общем. Вот уж где я загрустил по нашенским, по уральским, обычаям!
– А приехал чего? – я спросила.
– Тоскую по Давыдовой, мочи нет. Не знаю, как до свидания доживу.
– До какого свидания? – Кислуха насторожилась. – Она, между прочим, замужем. Я, кстати, тоже! И счастлива!
– Замужем? И счастлива? Кислушка, тебе везет.
– А ты на что надеялся? Надеялся, твоя Давыдова тебя ждать будет? А теперь надеешься, она все бросит, студентов, мужа? А сам не развелся! Раньше нужно было думать!
– Да, жаль, что мы сразу умненькими не получаемся, знать бы сразу, что хорошо, что плохо, а то – сплошные ошибки… – и через секунду Славка опять нес какую-то чушь об уральских морозах и уральских характерах, о примерзших к рельсам трамваях и разгоряченных официантках, об их и своих крайне неиспользованных возможностях.
Я поправила волосы, проверила швы на чулках. Все было в порядке.
– Вы?.. Здравствуйте, Роза Устиновна.
– А вы ожидали увидеть кого-то другого? Здравствуйте, Герман Иванович.
Будто выслеживает меня. Стоит остаться одной, и он тут как тут. Я взяла себе за правило, не делать того, о чем потом пожалеешь. Поддашься эмоциям, сжалишься над человеком, и потом каждый день тебе напоминают об этом, всем видом, этим надоевшим: вы?! Будто не ожидал меня здесь увидеть, будто вошел на кафедру, не зная, что я здесь.
– Будьте добры, загляните к дипломникам, они вас ищут, – я торопливо отступила к своему столу, еще не хватало, чтобы кто-нибудь что-нибудь заподозрил. «Гера» – ну и имя! К тому же – «Иваныч». Наш всем нужный «Гера Иваныч» пошел бочком-бочком, прижимаясь к стенке, что за нелепая привычка! Неужели нельзя идти посередине. Пальчиком ведет по стене, нелепое создание, умирающее от любви, эпизод, не более в моей жизни. Столько лет прошло, неужели неясно, что меня это все ничуть не волнует? Как он нелеп. И лаборантка тоже хороша, хоть бы раз пришла пораньше, цветы полила, свежей воды в графин набрала. Все мне приходится делать. Как бы вы обходились без меня? Одичали бы совершенно без меня. Кто приобрел эти гардины? Кто купил чашки и рюмки? Правда, теперь, при новом начальстве, мы ими не пользуемся так успешно, как при Десятове… Новая метла метет по-новому. Из молодых, как говорится, да ранних. Но поглядим, поглядим, не будем забегать вперед. Десятов ушел в докторантуру, и его временно замещает…
– Добрый день, Роза Устиновна.
А! Легок на помине. Я приветливо улыбаюсь:
– Добрый день, Прохор Сергеевич! (Ну? Как звучит?)
Он проходит к столу Десятова, ставит на него свой портфель и садится на его место.
Теперь это е г о, Прохора Сергеевича, место. Его стол. Его стул.
– Где Герман Иванович?
– Где же ему быть, Прохор Сергеевич, у дипломников.
