Он со скучающим видом оглядывает нашу кафедру. Уж с таким скучающим видом, что и не удивлюсь, если со временем ему покажется мало этого стульчика и он замахнется на кресло.
Скорее всего, так и будет, в перспективе мы все будем плясать под его дудочку, не только кафедра – весь институт.
– Прохор Сергеевич, вы его здесь подождете, или пойдете со мной к дипломникам?
– Кого? – он явно очнулся от грез (о кресле).
– Вы искали Германа Ивановича.
– А, ну да.
Мы с ним идем в угловую аудиторию, где сидят наши дипломники. Один из них ошеломленно налетает на нас.
Я смеюсь:
– Голубев, Голубев, горе вы наше! Наверное, не умывались сегодня?
– Мы все приберем, Роза Устиновна!
– Я проверю! – Настроение поднялось. Он вчера защитился, наш Голубев, а сегодня уже помогает товарищам.
Он защитился отлично, несмотря на выпады Прохора Сергеевича, показавшего себя не в самом лучшем свете.
Я люблю защиты. В зале ровный гул, члены комиссии переговариваются, на зеленом сукне гвоздики (Мужской день), свет рассеянный, молочный, позади надсадно кашляют «рабы». Люба Николаевна, вся в эмоциях, электризует и без того наэлектризованную атмосферу. Голубев спокоен, крутит указку, ждет. Все планшеты на месте, уже можно начинать, Люба Николаевна нервничает, выбегает в коридор, и «раб» несет еще один планшет, совершенно пустой, ставит в верхний ряд – теперь все в порядке, пять планшетов внизу, пять наверху, а что один совершенно пустой, никого не волнует. (Готовый планшет лопнул перед самой защитой.) Все проходит прекрасно, старички в комиссии млеют: охрана природы величественного Урала, ландшафтная организация трассы!
– А история этой трассы? – вскакивает наш Прохор Сергеевич. – Так, так… не рассматривали… А надо бы! Это гораздо важнее, чем ссылки на какой-то там авторитет по эстетической оценке ландшафта.
Я переглядываюсь с Десятовым. Ну как? Вырастили на свою голову фрукт? Это Родичкин-то – «какой-то там авторитет»! Родичкин, доктор архитектуры, который занимается этими вопросами всю жизнь! Что это такое, благо бы посторонний человек «валил» нашу работу! Это что – от избытка ума?
– Мне хотелось бы отметить несколько важных моментов, – говорю я. – Шкала Родичкина, на которую сослался уважаемый Прохор Сергеевич и которую принял за основу дипломник… – Я ставлю всезнайку на место. Он пишет диссертацию по историческим памятникам Урала и ни о чем другом, кроме истории, думать не может. Его конек – история. Если «Кинотеатр» – где история? Если «Жилой комплекс» – где история? Если «Ландшафтная организация трассы»… все тот же коронный вопрос.
– Я сразу хочу сказать, – вскакивает Прохор Сергеевич, – что меня неправильно поняли! Я двумя руками «за»! Сразу говорю, что «отл» поставлю, но мне хотелось бы пояснить свою мысль…
Мысль заключалась в том, что нам с вами нужно выпускать архитекторов, которые должны быть подготовлены к реальному проектированию, а не витать в облаках (камешек в огород Германа Ивановича и его ярой последовательницы Любы Николаевны), не выдумывать какие-то «ландшафтные сценарии» (пушечное ядро по науке).
– Я все-таки, с вашего позволения, закончу свою мысль, – я, ссылаясь на такие авторитеты в ландшафтной архитектуре, как Саймондс, Данюлайтис, Палентреер, Залесская, Вергунов, обрисовала задачи, которые поставил перед собой дипломник (понимай: кафедра) и методы их разрешения, в том числе и научные.
И тем самым затронула больной нерв (хотя хотела только расставить точки над «i»). В нашей комиссии были и «работающие» архитекторы (начальник генплана в Гражданпроекте), и «пишущие» (доктор архитектуры из Москвы – председатель комиссии). Первые яростно защищали архитектуру от науки, вторые доказывали, что без науки ей не жить. Я с интересом прислушивалась к дискуссии. Начальник генплана был убежден, что архитектор – это инженер и должен развиваться в этом направлении. Председатель комиссии уверял, что архитектор – это, прежде всего, ученый и об этом в наше время смешно спорить. Те, кто за «архитектуру», считают, что в науку лезут те, кому «не дано от природы», а те, кто за «науку», свято верят, что только избранным доступны ее просторы.
Я вернулась на кафедру.
– Роза Устиновна, ой, здравствуйте!
– Здравствуйте, Мила.
– Что я вам сейчас расскажу! – Мила сгорала от нетерпения. – Я Славу встретила, помните, Дмитриева? Он так изменился! Он потускнел! Зина Шустова тоже изменилась, но в лучшую сторону! А была такая деревенщина!
Чего, конечно, не скажешь о нашем «крысеночке». Интересно, сколько времени она проводит у зеркала? Сколько времени и терпения нужно, чтобы нарисовать на нижнем веке столько ресниц? Остренькое личико с серыми глазками тщательно пропудрено. Ротик узенький, зубочки меленькие, не знаю, что бы я делала, если бы родилась с таким лицом. Тоже бы, наверное, высоко ценила внутренние качества. Которых у Милы, конечно, в избытке. Я крайне ценю ум, образованность, культурность, целеустремленность… что-то в ее рассказе меня настораживает.
