В форточку ворвался очередной залп скверной музыки, и Людмила испуганно вздрогнула.
— Я, наверное, сейчас буду звонить участковому, — покачав головой, проговорила Людмила, — я не пойму, когда закончится этот балаган.
— Дай мне телефон, — мрачно сказала Глаша, утянула мобильник к себе под одеяло и, набрав номер дежурного, проговорила. — Это Глафира Константиновна. Да, Польская. Простудилась. Не в службу, а в дружбу, можно квартирантов утихомирить, а то весь двор на ушах стоит, — она протянула матери мобильник и проговорила. — Сейчас их успокоят. Видишь, не так уж и бесполезна моя работа. Есть нужные связи.
— Меня радует только одно: скоро у тебя будут приятные, респектабельные связи, а вскоре, я надеюсь, и романтические, — мечтательно проговорила мать. — Мы купим домик возле какого-нибудь красивого озера, и я там буду гулять с внуками. Причём не только с Никиткиными детьми, но и с твоими.
— Ну, главное, чтобы они там не утонули в красивом озере, а то испортится всё очарование, — ляпнула Глаша.
Людмила долго и молча смотрела в приоткрытую щёлку одеяла, откуда торчала половина лица дочери, потом покачала головой и, развернувшись, вышла.
— Меня скоро нельзя будет людям показывать, — прошептала Глафира.
За те несколько дней, пока она лежала в кровати, Глаша уже десяток раз пересмотрела снятое видео, но ничего нового или примечательного не обнаружила. Зато заметила казавшуюся ей забавной особенность — теперь она постоянно сталкивалась лицом к лицу с преступниками. Нет, она, конечно, предполагала, что так и будет, когда шла работать в правоохранительные органы, но положение следователя-жертвы её смущало.
Эти рассуждения увлекли девушку в пугающий пятнами страха сон, и проснулась она далеко за полночь, плавая в испарениях болезни, с прилипшим к затылку комком волос и бешено бьющимся сердцем. Задыхаясь кашлем, Глаша потянула руку к телефону и набрала номер Визгликова.
— Ты опять труп нашла? — произнёс Стас.
— Не смешно, — глухо сказала Глаша.
— Поверь, я с тех пор, как ты в отдел пришла, смеяться перестал. Ну что тебе?
— Я вспомнила. У него на локтевом сгибе татуировка была. Увидела, когда он руки к нему тянул. Там точно что-то было изображено.
— Может, пятно родимое? — спросил Визгликов.
— Нет, скорее всего, татуировка. Края чёткие и образ рисунка. У невуса обычно более размытая структура.
— У кого? — переспросил Стас.
— Родимые пятна так называют — невус, — повторила Глаша.
— Польская, если ты думаешь, что, произнося незнакомые близким и коллегам слова, ты выглядишь умнее, то спешу тебя разочаровать. Это не так. И ещё. Если бы ты вот вспомнила адрес преступника, его лицо, фамилию или имя, то по такому поводу можно звонить одинокому мужчине ночью. А чтобы поведать о его невусах можно и утра дождаться, — размеренно произнёс Стас.
— Но вы-то мне звоните по ночам.
— Мне можно, — важно произнёс Стас.
— Офигенный аргумент, — зашлась кашлем Глаша и повесила трубку.
Через два дня Глафира стояла замотанная в халат на пороге дома и увещевала чуть ли не рыдающую мать.
— Мама, хватит концерт разыгрывать. Я словно маленькая девочка, которую нельзя дома в одиночестве оставить. Что это за бред, — всплеснула руками Глафира.
— Глаша, самое ужасное, что тебя будут терзать просмотрами, — Людмила покачала головой, печально глядя на чемодан. — Я договорилась с агентством, что они сами всем займутся. Там у Наташи работает дочка.
— Мама, всё будет хорошо, — в тридцатый раз повторила Глафира и наконец выдохнула.
В дверях показался запыхавшийся отец и разочарованно протянул:
— Люда, мы опоздаем на рейс. Никита с ребятами туда подъедут сами. Поехали скорее, — Польский-старший обнял дочь, наскоро клюнул в щёку и проговорил: — Глафира, не подведи меня, быстро на поправку, и ждём тебя на следующей неделе.
— Да, пап. Конечно.
— Сейчас, сейчас, — Людмила всё ещё стояла на пороге, рассеянно шарила по квартире глазами, словно не веря, что сейчас она переступит порог родного гнезда в последний раз.
Через полчаса обессиленная Глаша осталась совершенно одна, она поплелась к кровати, рухнула в мятую постель и долго лежала, утопив лицо в подушку. Ей уже вчера стало гораздо легче, но она старательно изображала все признаки болезни и ухудшения и уже не могла дождаться, когда можно будет стянуть с себя опостылевший халат и приняться за работу. Телефон на тумбочке зазвонил, и Глаша, покосившись на него, вздохнула. Звонила мама.
— Глафира, а что происходит? — спросила мать каким-то странным голосом.
— У кого? — откликнулась девушка, садясь на кровати.
— Почему мне Виктория Карловна сказала, что Илья умер?
Глаше показалось, что вокруг неё накалился даже воздух. Зная особенную страсть матери к поддержанию людей в трудной ситуации, даже когда они не особо в этом нуждались, девушка прекрасно понимала, что сейчас папин контракт полетит в тартарары, а квартиру всё-таки придётся продать, чтобы оплатить неустойку по договору.
