- Ну правильно. А команды почему нет? Почему ее сверху не дают? Вон на каждом углу кричат о необходимости борьбы с коррупцией, комитет специальный создали, а команду «фас» не дают. Почему? Потому что нет политической воли. Декларации есть, а настоящей воли нет. А нет этой воли потому, что деньги, которые внизу берут, наверх уходят. Вот Афоня взял, на три кучки разделил: себе оставил, ребятам отстегнул и наверх подачку отправил. Наверху поднакопили за полгодика - и еще выше отправили. И дальше по цепочке. И так всюду, Юра. Поэтому наши генералы министерские сидят, молчат в тряпочку, дивиденды считают и никаких команд на настоящую борьбу с коррупцией не дают. Ребенку понятно. Так что если бы мы с тобой начали совершать некоторые телодвижения в связи с убийством в Серебряном Бору, мы в лучшем случае уперлись бы в глухую стену. А в худшем - поимели бы массу неприятностей.
- Ася, но ведь доказать все равно невозможно было бы.
Настя болезненно сморщила нос.
- Возможно. Трудно, но возможно. Просто этот труд на себя никто не взял бы, опять же потому, что команды нет.
- Ну раз так, то и нечего тогда нам стыдиться, - решил Коротков. - А чего ты хохотала-то как безумная? От стыда, что ли?
Настя улыбнулась и снова хихикнула, но быстро взяла себя в руки.
- Я, знаешь, о чем подумала? Мы вот с тобой тут судим-рядим, все пытаемся понять, в какую игру играет Большаков и в каких местах таятся подводные камни. Рассчитываем, прикидываем, боимся, что нас врасплох застанут. А самое простое объяснение мы даже не рассматриваем.
- Это какое же?
- Юр, а может, он просто честный? А? Ну вот такой нормальный честный мужик, порядочный, грамотный, профессиональный, с хорошими мозгами и приличным опытом. И он действительно хочет снова поставить наш отдел на ноги и вернуть его в былую форму. Почему мы изначально решили, что такого не может быть?
- Потому что этого не может быть, - отрезал Юра. - Ася, где ты таких видела за последние годы? Откуда им взяться, честным-то? Ладно бы он был нашим ровесником, тогда можно было бы надеяться, что его сформировала старая школа. Но он же молодой, ему тридцать четыре года, а советской власти уже пятнадцать лет как нету Где ему было получить такое профессиональное воспитание, где говорилось бы про честность, порядочность, про то, что погоны надевают не для того, чтобы деньги зарабатывать, а для того, чтобы людей от всяких поганцев защищать? Он что, с Луны свалился, наш начальник? Да он из той же Школы милиции вышел, что и Симаков, и Дуненко, и все прочие, про которых мы с тобой много всякого разного знаем. Как профессионал он формировался тогда, когда все уже мерилось только на деньги и власть, а не на честность и любовь к людям. Что, не так?
- Так, - вздохнула Настя - Ты смотри, Юр, что с нами жизнь-то делает, а? Мы с тобой сидим и на полном серьезе рассуждаем, что в наше время честному и добросовестному начальнику взяться неоткуда. Мы уже не верим в то, что такие начальники вообще существуют, а если что-то похожее возникает на нашем пути, мы уверены, что за этим кроется какая-то каверза. Мы же в моральных уродов превратились. Ладно, хватит оплакивать наши погибшие идеалы, их все равно уже реанимировать не удастся. Давай работать. Тебе что-нибудь удалось узнать?
- Насчет убитого сто лет назад любовника Погодиной? Пока ничего. Мы же ни имени его не знаем, ни даже адреса, где он жил. Черт бы взял этого Пашу Седова с его деликатностью. Ссориться он, видите ли, с бабой своей не хотел, - проворчал Коротков. - Будь я на его месте, я бы из нее душу вытряс, а узнал бы, на чьи деньги живу
- Жаль. Ну ничего, сама попробую. Может, мне повезет.
- Ты смотри, - строго произнес он, - не очень-то там. Чистякова с собой возьми для надежности, пусть он за тобой присмотрит. А то проиграешься в пух и прах.
- Не проиграюсь, - улыбнулась Настя. - Я не азартная.
- Ой-ой-ой, кто бы говорил.
Она набрала номер телефона, мысленно похвалив себя за то, что помнит его наизусть, договорилась о встрече и разложила перед собой полученные ответы на многочисленные запросы. Надо успеть сегодня сделать как можно больше, ведь завтрашний день для работы будет потерян.
Водка в привычных количествах уже не помогала, Павел пил все больше и больше, а забытье не наступало. Легче становилось, только когда он говорил вслух, а говорить об этом вслух он мог только Наташе, своей бывшей жене. Почему-то ее он совершенно не стеснялся. Никому другому он не мог бы рассказать о том, что у Милены, оказывается, был любовник. Какой-то Олег Канунников. Да кто он такой? Откуда взялся? Когда Мила с ним спуталась? Зачем? Чего ей не хватало? Нет, никаким друзьям-мужчинам он не смог бы этого сказать, ни за что не признается он, что ему, Павлу Седову, изменяла женщина. Это все равно что признаться в собственной неполноценности, в каком-то своем тайном изъяне.
