– Прямо сейчас приготовлю, – пообещала я.
– Они пропали, – загудел Макс.
– Вы кого-то потеряли? – озаботился Еськин. – Своих прелестных собачек? Или нашу Тосю?
Я посмотрела на диван.
– Мопсихи с чхуней на месте. Куда же ушмыгнули барсуки?
– У вас живут лесные животные? – заинтересовался ученый. – Ни разу их пока не видел, наверное, они ведут ночной образ жизни.
– Они игрушечные, – уточнил Макс.
– Ха-ха-ха, – засмеялся Еськин. – Вы пошутили? Прекрасно, когда у человека есть чувство юмора.
– Слопала все и хочу выйти, – закричала Киса.
Я ойкнула. Ну, Лампа, ты даешь! Совсем забыла про запертую девочку.
Роман Борисович, который стоял около двери кладовой, живо открыл шпингалет.
– Ангел мой, вас наказали? Что же вы наделали?
– Хочу писать, – крикнула Киса и убежала.
– Неправильно так сурово поступать с маленьким ребенком, лишать его свободы нельзя, – укорил меня профессор, – и не следует столь сытно кормить Антонину, она сильно растолстела.
– Тося с момента приезда к нам ни разу к еде не прикоснулась, – вздохнула я, – поэтому к ней ходит зоопсихолог.
– Опять шутите, – засмеялся Роман Борисович, – чихуахуа стала просто кабаном, у нее вот-вот лапы под жирным телом подкосятся.
Я уставилась на собаку. Сравнить Тосю с мужем лесной свиньи нельзя, последний намного больше, и у него есть бивни. Вернее, не бивни, а такие длинные, торчащие вперед зубы. Антонина определенно не дикий свин. Но она и в самом деле смахивает сейчас на поросенка. Еськин не ошибается, чхуня сильно раздалась в боках. Каким образом псина, которая ничего не ест, ухитрилась так увеличиться в размерах? Может, опухла от голода? Правда, она при этом весело бегает по квартире, задирает мопсов. И вот вам еще одна загадка: куда делась семья барсуков в полном составе, включая собаку с кошкой?
– Лампа, ты не забыла, что Сосисовичу надо в глаза капнуть? – сказала Киса, возвращаясь.
– У тебя, малышка, слишком хорошая память, – поморщился профессор. – Отвратительное лекарство! Кусается в разы сильнее, чем прежнее. Зачем Нина средство поменяла? Совершенно не хочу им пользоваться!
– Уж простите, Барабан Борисович, – вздохнула я, – но придется. Нина меня съест, если я оставлю вас без лечения. Потерпите, щипаться будет недолго. И я дам вам сыр. Два куска! Настоящий пармезан!
– Сосисович, я возьму тебя за ручку, – начала уговаривать ученого Киса, – вот так…
– Спасибо, милая, – вздохнул Еськин. – Ладно, Лампа, начинайте.
Я быстро выполнила процедуру.
– О боже! – простонал отец Нины. – Неужели нельзя выпустить раствор, который действует мягко?
– Теперь съешьте кусочек сыра, – пропела я. – Очень вкусно!
– Ужасно, – передернулся ученый и взял ломтик пармезана, – сплошное мучение. Господи, какая гадость!
Киса принялась дуть в лицо профессору, приговаривая:
– У дракона боли, у Бабы-Яги боли, у Сосисовича не боли…
Девочка оглушительно чихнула.
Еськин схватил со стола салфетку и вытер лицо.
– Спасибо, милая, от твоей песни мне сразу легче стало.
– А у меня живот заболел, – пропищала юная «медсестра». – Очень!
В кровать я рухнула, когда будильник показывал полвторого. Сначала лечила Кису от поноса, который она заработала, слопав в чулане не только всю курагу, но и изюм, орехи, финики, чернослив. Когда малышка наконец встала с унитаза, ей пришлось принимать ванну. Чтобы слегка улучшить настроение крошки, я пообещала, что завтра она останется дома, сможет спать хоть до полудня, и потом долго читала ей сказки.
Когда я очутилась в спальне, Макс уже похрапывал. Я заползла под одеяло, свернулась клубочком, ощутила, как на меня сверху навалился сопящий камень, и поняла, что это явилась Фира, которая, как всегда, плюхнулась на меня. Я вытащила из-под перинки руку и ощутила под пальцами мягкую шерсть. Затем пошарила над головой и наткнулась на Мусю – та, естественно, угнездилась над моей макушкой. На душе стало спокойно. Что такое женское счастье? Это когда все члены семьи накормлены, спят, посуда вымыта, в квартире тихо и до звонка будильника еще шесть часов. Сейчас я определенно очень счастливая женщина.
Глаза начали слипаться, я повернулась на другой бок. Фира недовольно заворчала, потом противно заверещала:
– Гектор!..
Следом раздался звук, напоминающий тот, что издает скалка, если стукнуть ею по батарее.
– …! – взвизгнул женский голос.
– Они опять дерутся, – запищали детские голоса.
Я включила ночник, села и увидела на полу семью барсуков, бурно выясняющую отношения. Марта и ее мамаша лупили Гектора. Старуха держала в руке бутылку виски и, периодически прикладываясь к ней, вскрикивала:
– Хук слева! Апперкот в морду!
– Дай своей карге по башке, – зашумел Гектор, – дед, дед! Ты где? Вот старый…
Я толкнула Макса.
– М-м-м, – промычал муж. – Уже утро? Быстро как!
– Еще ночь, – успокоила его я. – Ну-ка, проснись.
– М-м-м.
– Макс!
– Что?
– Барсуки.
– Кто?
– Барсуки. Они устроили драку в нашей спальне. Неужели не слышишь?
– Нет, – коротко ответил Макс, сел и открыл глаза. – Привет, Лампа! Как дела?
Мне стало смешно. Отличный, однако, вопрос задал мне муж.
