Мозель велел ей принести кофе; она встала, проговорила: «Oui, papa» (Сейчас, папа (франц.)). И хотя в голосе ее звучала неподдельная дочерняя преданность доброй католички, Мак-Грегор видел, что Мозелю это послушание не по нутру, не того ему хотелось бы от дочери.
Поужинав, они вернулись в кабинет, и Мозель осторожно спросил:
— Знаете ли вы, что в вашего друга кази стреляли, что он ранен?
— Нет, не знаю, — сказал Мак-Грегор, на момент оторопев. — Я утром прочел в «Фигаро», что четверо курдов убиты. Больше там ничего не сказано.
— «Фигаро» я не читал, — продолжал Мозель, — но утром поступила к нам депеша из Ирана о том, что курды передрались между собой, что кази вынужден был бежать и теперь скрывается. Правда это, как по-вашему?
— Возможно, и правда, — сказал Мак-Грегор. — Но я сомневаюсь.
— Ваш друг Затко тоже попал в переплет. Согласно донесению, весь, так сказать, курдский фронт рушится.
— Звучит сомнительно, — сказал Мак-Грегор. — Нет ведь никакого курдского фронта. Во всяком случае, что-то уж слишком просто у вас получается.
Мозель налил ему коньяку.
— Лично я в этом профан. Вашим проникновением в проблему не похвалюсь. Я всего лишь повторяю дословно текст донесения. Видите ли, они запросили нас из Тегерана, находитесь ли вы еще в Париже. И — самое странное — живы ли вы еще. Потому я и не стал упоминать об этом утром, при Кэти. Не хотелось ее пугать.
— Кто мог послать этот дикий запрос? — по-восточному вскинул ладони удивленный Мак-Грегор.
— Не знаю. Мы в наших телекс-депешах обычно не указываем клиентов, не даем даже их кодовых номеров.
Мак-Грегор кончиками пальцев потер брови, мочку уха.
— Кто-то явно рассчитывает на то, что меня уже нет в живых, — произнес он. — Но все это звучит так театрально…
— Что ж, среди парижских курдов соперничество весьма ярое, — сказал Мозель. — Вы сами в этом на днях убедились.
— Не по вашей ли инициативе поставили жандарма нам к воротам? — спросил Мак-Грегор.
— Нет. Это Кюмон побеспокоился. Мы с Кюмоном весьма тревожимся о Кэти. Вся эта атмосфера насилия начинает ее угнетать. Поэтому я и поддержал в ней мысль уехать отсюда на время.
— Нам с Кэти подобная атмосфера не в новинку, — возразил Мак-Грегор. — Так что вряд ли стоит сгущать краски.
— Полагаю тем не менее, что я прав, — твердо сказал Мозель. — Именно сейчас грубое насилие способно стать для нее особенно пугающим.
— Не судите о Кэти по своей дочери, — сказал Мак-Грегор.
Мозель помолчал, явно удивленный колкой репликой Мак-Грегора. Затем, однако, улыбнулся и сказал:
— Да, у Терезы пошаливают нервы. И пожалуй, это действительно влияет на мои суждения. В сущности, Терезе нужна мать, которая бы оказала ей эмоциональную поддержку, привила бы чувство самостоятельности. А мать ее умерла три года назад.
И тут, словно приуроченный, раздался звонок телефона. Мозель поднял трубку, кивнул. Затем произнес: «Алло, Кэти».
Мак-Грегор навострил уши, встал, рассеянно оглянул корешки книг Мозеля. Луи де Бройль, «Волновая механика и теория ядра». Не де Бройль ли первый внедрил идеи волновой механики в науку о ядерных силах? Но зачем эта книга Мозелю?..
— Нет, Кэти, — говорил Мозель. — Сеси я не видел. Она не зашла в дом. Да, он еще здесь.
Он передал Мак-Грегору трубку, нагретую его рукой и ухом. Голос Кэти повторял: «Алло, алло», точно связь оборвалась.
— Это я, — сказал Мак-Грегор и замолчал, дожидаясь ответа, не зная, какой своей стороной повернется к нему сейчас Кэти.
— Почему Сеси не осталась с тобой у Ги?
— Сказала, что занята.
— И ты ее пустил на очередную демонстрацию?
— Нет. Она поехала к себе в мастерскую.
— А Эндрю где?
— Не знаю. Наверно, тоже там, в мастерской… Ты у доктора Тэплоу была уже? — спросил он, пробиваясь к ней сквозь преграды, растянувшиеся на пятьсот миль колючей телефонной проволоки.
— Нет еще.
— Сразу же позвони мне.
— Но я не жду от визита к Тэплоу ничего ошеломительного.
— Все равно позвони…
— Хорошо. Позвоню… — И она положила трубку.
— Вы не тревожьтесь о Кэти, — авторитетно сказал Мозель. — Уверяю вас, с ней все полностью в порядке.
Мак-Грегор промолчал и, посидев немного для приличия, стал прощаться.
— Машину? — предложил Мозель.
— Нет. Нет. Я пройдусь, — сказал Мак-Грегор, — а затем возьму такси.
— Не пренебрегайте осторожностью, — сказал Мозель.
— Не буду, — сказал Мак-Грегор.
У ворот они обменялись рукопожатием. Выйдя и окунувшись в сизую мглу парижской полночи, Мак-Грегор заметил, как через улицу — в пятнистом смешении ртутно-серого света и каштановых теней — двинулся неясный силуэт. Сомнения не было: человек приближался к нему. Мак-Грегор остановился, огляделся — куда бежать? Обочины сплошь уставлены неподвижными автомашинами, по авеню Фоша мчится транспортный поток. А прохожих ни души кругом.
— Это я…
Силуэт оказался сыном, Эндрю, и Мак-Грегор по струйке пота на лбу понял, как напряглись нервы.
— Что, скажи на милость, ты здесь делаешь в полночь?
— Я подумал: схожу-ка лучше за тобой, — сказал Эндрю.
— А зачем?
— Тебе не надо ходить одному.
— Не будем драматизировать, — проговорил Мак-Грегор, чувствуя, однако, облегчение и радость.
