— Для меня все это не имеет веса, — сказал Мак-Грегор, возвращая Дубасу оба документа.
— Для вас — нет. Но для французов имеет, — сказал Дубае.
— Я не собираюсь принимать к сведению эти бумаги, — сказал Мак-Грегор. — И французы их не примут, поскольку без подписи кази они ровно ничего не стоят. Вы сами это понимаете.
— Кази нездоров, ранен… — повторил Дубае.
— Что произошло с кази, я знаю. Но если отец ваш думает с помощью оружия прибрать к рукам Комитет…
— Упаси боже! — воскликнул Дубае.
— Этого оружия ваш отец не получит. Я приложу все старания, чтобы не получил.
— Ну, для чего вам наши грязные, голые курдские горы вам, живущему с семейством здесь, в безопасности и комфорте? — сказал Дубас. — Зачем вам так упорно вмешиваться в наши убогие дела, друг мой? Я просто вас не понимаю.
— Нет смысла вести этот разговор, — сказал Мак-Грегор и направился к дверям. Дубас нехотя последовал за ним. Мак-Грегор сошел во двор, открыл ворота. Был теплый парижский вечер, слегка увлажненный дождем. В конце улочки виднелась помятая легковая машина американской марки, к ней прислонились двое каких-то людей. Мак-Грегор постоял, поглядел на них.
— Друзья ваши? — спросил он.
— Родня из Женевы, — ответил Дубас. — Полицейский не пустил их ближе. Чего вы боитесь, mon ami? — насмешливо сказал Дубае.
Мак-Грегор указал на большое пятно сожженной краски на воротах, светлевшее, точно след ожога на человеческой коже.
— Вот полюбуйтесь на эту мерзость, — сказал он, следя за выражением лица Дубаса, и хотя не отметил притворного ужаса, но и признаков непричастности тоже не отметил.
— Городская война, — бросил Дубас презрительно.
— Прощайте, Дубас, — сказал Мак-Грегор.
Дубас усмехнулся, проговорил:
— Жить в этом богатом и прекрасном городе и… — Мак-Грегор захлопнул створки ворот, Дубас сказал с улицы: — Я еду на будущей неделе в Лондон. Могу я навестить мадам Кэти?
— Пожалуйста, — сказал Мак-Грегор и, подождав, пока машина Дубаса отъедет, вышел из ворот.
Хотя Мак-Грегор не забыл, как красива Жизи Марго, он забыл, за каким она барьером. И теперь, наедине с Жизи, любуясь совершенством ее странного лица, он убеждался в том, насколько прав Ги Мозель. Пленная пантера или рысь меряет шагами клетку, и взгляд ее не видит людей, глазеющих снаружи сквозь решетку. Именно эта отъединенность чувствовалась в Жизи.
Поставив два фужера с шампанским на инкрустированный столик в гостиной, она сказала:
— Не люблю американских коктейлей. Не понимаю, как их пьют. От них отдает мясистыми спинами, потными лицами, ремнем на толстом брюхе. Мерещатся американские многоквартирные дома в летнюю жарищу.
Она подала ему фужер, он поблагодарил. Она села.
— Скажу вам сразу — после вашего визита я все думала о вас, старалась вас понять. Затем решила — лучше не думать.
— Я — унылая тема для раздумий, — сказал Мак-Грегор и, вспомнив, что муж ее сейчас в Каракасе, спросил, оправдывает ли венесуэльская столица свою славу.
— Гроша не стоит хваленый Каракас, — сказала Жизи. — Что случилось с Кэти? — спросила она неожиданно. — Что происходит с вами обоими? А мне все говорили — идеальный брак.
— Ничего не происходит, — сказал Мак-Грегор, примирясь с неизбежностью тягостного разговора.
— У Кэти явный флирт с моим братом Ги, — сказала Жизи. — Как вы на это смотрите?
— Никак я не смотрю, — сказал Мак-Грегор.
— Не отмахивайтесь. На вашем месте я не стала бы доверять Ги в этом отношении.
Глядя куда-то в сторону, Мак-Грегор пригубил шампанское.
— Остерегайтесь Ги, примите меры, — не успокаивалась Жизи.
— Ну и что дадут мои меры?
— Не знаю. Но брак у вас такой внешне удачный. А Ги привлекает в жизни только все удачное. Потому и тянет его к Кэти.
— Не пора ли нам в театр? — спросил Мак-Грегор.
— Ах, никуда он от нас не уйдет, — сказала Жизи. — Я поговорить хочу. С вами я могу, потому что знаю: мои слова от вас дальше не пойдут. А другим никому нельзя довериться. Только с дочкой могу поделиться, но ей десять лет, и всего ей пока еще не скажешь. А вы делитесь со своими детьми?
— Бывает, и делюсь, — сказал он, невольно симпатизируя Жизи.
— А с Кэти больше нельзя вам делиться. И в этом-то и печаль, правда?
Он промолчал. Жизи подняла длинные пальцы к щекам, как бы желая сдернуть что-то.
— Почему вы не глядите на меня — в лицо мне? — спросила она.
Он поглядел с некоторой опаской.
— Мое лицо не нравится вам, правда ведь? Смущает вас?
— Вы говорите так быстро, что я с трудом понимаю ваш французский, — ответил он, пытаясь уйти от скользкой темы.
Но она как будто и ждала такого ответа.
— Я собиралась спросить вас о многом. Но это не к спеху. — И, сказав, что через пять минут вернется, она вышла; он ждал, мысленно беря себя в тугие шоры. Жизи вернулась — в платье из шелковой чесучи. — En avant!.. (Вперед!., (франц.)) — сказала она, и они быстро спустились вниз сквозь витую сердцевину дома. На улице Жизи взяла его под руку. Села в такси — в добавочную клетку. На Мак-Грегора начинало понемногу действовать ее обаяние, хотя он и не смог бы сказать, в чем состоит это обаяние.
