В этих условиях неудивительно, что Чихачёвы и их друзья извели немало чернил, обсуждая всевозможные лекарства. Домашние средства от любого недуга передавались из рук в руки, их эффективность становилась предметом дискуссий, а рецепты переписывались из газет (позднее Андрей написал во «Владимирские губернские ведомости» о «лекарстве от зубной боли»)[566]. Часто прибегали к рыбьему («тресковому») жиру (в данном случае прописанному врачом; состоявший с Андреем в переписке Александр Матвеев писал, что «несмотря на все отвращение к его неприятному вкусу и запаху, я начинаю привыкать; не знаю только будет ли от него какая-нибудь польза»), пластырям, спасавшим от зубной боли, мятным и гарлемским каплям (и те и другие могли быть «каплями», которые Наталья принимала при «спазмах»), шпанским мушкам и камфоре, использовавшимся при мигренях, жженому сахару с водой, клюкве (скорее всего, заваривавшейся в чае) и разнообразным травам, из которых тоже обычно готовили отвары (а также настаивали на них вино или водку[567]). Друг Чихачёвых отец Сила однажды прислал пятнадцать копеек в уплату за «Гофманские капли», которыми они его снабдили[568]. Вино, настоянное на мяте, употребляли при головной боли. «Жабная трава», которую обычно использовали как антисептик, при диабете и при высоком давлении, часто упоминалась как средство, всегда находящееся под рукой[569]. Другую «полоскательную травку» рекомендовалось применять с «той жидкостью, которую туда Иппократ вливать приказывает» (предположительно, речь шла о спирте)[570]. Настоянная на полыни водка лечила от ревматизма и болей в желудке[571]. А Тимофей Крылов прибег к зверобою, когда у него закололо в боку, но это не помогло[572]. Когда Наталья болела после рождения Варвары, Яков послал ей «цигарочек», советуя: «Покуривай на доброе здоровье – как выдут – прикажи – и еще пришлю»[573]. Когда к Андрею привели штукатура, страдавшего мучительной кожной болезнью, тот дал ему чайную чашку вина, куда была добавлена ложка оливкового масла, что подействовало как снотворное (несмотря на это, больной вернулся к работе – «ретирада будет чудесная»). Андрей также велел ему натирать пораженную область вином и уксусом, «а к затылку хрену»[574].
Письмо, написанное Андреем своему врачу в 1835 году, поразительно подробно отражает его представления о медицине. Андрей пишет на четвертый день болезни, в начале которой он чувствовал «небольшой озноб, а потом… жар», а также боль в горле. Жар спал, но он продолжает чувствовать «по спине холод», и горлу не становится лучше. Он начинает письмо расхожей мудростью – утверждением, что он простыл, побыв на холодном воздухе: «…имел неосторожность часто сидеть у растворенной в нижней части оконничной рамы форточке, а тогда же и ветерок был». Он полагает, что особо подвержен простуде, поскольку «по случаю бывших у меня, да частью и теперь продолжающихся чирьев лежал более недели почти с места не вставая, следовательно мог отвыкнуть от наружного воздуха». Поначалу он лечился полосканием «из уксуса с медом и шалфеем, тепловатого вареного… но подумав, что от кислоты не было бы вреда, уксус переменил на молоко». Когда на следующий день не стало лучше, он решил «уже к вам [врачу] адресоваться, и просить вашего совета, и лекарства, какое дать за полезное сочтете». Затем он жалуется на опухоль на правой стороне горла и «довольно большой кашель во время коего выходит густая синеватая мокрота». Его горло продолжает болеть, болит грудь, что, как он считает, «происходит от кашля… испарина на лице почти беспрестанная, бывает и на теле но только реже и менее»[575].
Эта болезнь представляется весьма серьезной для того времени, когда Андрея считали образцом здоровья по сравнению с Натальей, Яковом и Тимофеем Крыловым. Фрагмент из книги на тему человеческой природы, переписанный Андреем в дневник, дает некоторые представления о том, что он думал о причинах здоровья (если допустить, что Андрей переписал его, поскольку был с ним согласен). Фрагмент начинается словами: «Что вреднее для жизни и здоровья человеческого, как ‹…› страсти души нашей? Каких ужасных действий не производит гнев? Не снедает ли корня жизни, страстная любовь, тайное неутолимое желание?» Он продолжается размышлениями об узах между телом и душой. Текст не был религиозным, хотя непосредственно перед ним Андрей процитировал псалом[576].
