…мне кажется по своему горемычному положению я долго-долго еще не приду в свое нормальное положение. Так я свыкся с уединением, что при всем желании куда-нибудь поехать никак не могу даже до Андреевского. И бог знает что со мной поделалось, сам себя не узнаю в зеркало, так, как воск и ни малейшего ни к чему не имею аппетиту. Помолитесь и Вы за меня, чтобы Господь избавил меня душевных страданий[544].
У Алексея наблюдались классические признаки депрессии: он не находил в себе сил вытерпеть светский визит, «не узнавал себя в зеркале» и чувствовал, что похож на восковую фигуру. Алексей пережил болезнь жены, столкнулся с необходимостью жить отдельно от нее и своей семьи, а также стрессом, связанным с неотвратимым освобождением крепостных, так что причины его депрессии понятны, но откровенность, с которой он ее описывает, может показаться поразительной. С другой стороны, человеку, который считал, что мужественность определяется прежде всего склонностью к интеллектуальной жизни и способностью нести тяжкое нравственное бремя, депрессия могла естественным образом представляться мужской болезнью[545].
Конечно, не всякая болезнь была присуща определенному полу. Пожалуй, самой распространенной жалобой, упоминавшейся в рассматриваемых нами документах, было расстройство желудка, подстерегавшее абсолютно любого. В апреле 1835 года Яков пережил «то же самое что [случилось] с Варварой» (его знакомой) после того, как поужинал гусиной ножкой[546]. Тимофей Крылов регулярно переедал и страдал от последствий: например, когда «желудок свой расстроил до чрезвычайности» в Новый год[547] или когда после праздников не мог «справиться со своим желудком. – то и дело что на крыльцо да на крыльцо; и как морщит по всему заметно что бедному дяде – жутко!»[548]. В другом случае Наталья расхворалась «от Измайловской солонины» так сильно, что ходила «скорчас»
За расстройством желудка следуют постоянные простуды и лихорадки. Иногда эти болезни протекали весьма тяжело: как, например, в данном случае у Якова:
Сегодня в 5-м часу пополудни почувствовал обыкновенные припадки пришедшей вновь – увы – лихорадки? – чтобы развлечь или нет чтоб занять себя я хотел продолжать писать; но усилившийся жар и особенно в голове, заставил меня остановиться и чтоб … жар более и более усиливался во всем корпусе кроме ног, которые долго были холодные. Наконец заснул; во сне был весь как раскаленный[550].
У Тимофея Крылова постоянно болели ноги, что приводило к отекам и головокружению, которые он считал своего рода наказанием за «свое согрешение» (вероятно, обжорство, если предположить, что страдал он подагрой): «…всякий день провождаю в болезни за свое согрешение и хожу как на хрустальных ногах притом еще шум в голове подобно <нрзб> реки, текущей по камню или слышится звон колоколов, вся день сие происходит, что делать, терпи за свои согрешения»[551]. Наказание за невоздержанность было общей проблемой: однажды ночью, протанцевав с гостями до «третьего часа ночи», Наталья «ночью очень занемогла, стеснение в груди ужасное и кровь попаралась
Андрей также жаловался на близорукость, и, хотя он и носил очки, они, видимо, не решали проблему полностью. Перечисляя места, которые ему довелось посетить, Андрей пишет, что разъезжать пришлось в закрытой карете, а с его зрением это «все равно, что ездил, что не ездил». Однако, как только он добирался до губернской столицы, тут же нанимал фиакр (маленькую повозку с откидной крышей) и «давай обозревать [город]»[553]. Близорукость передавалась по наследству: в 1867 году, в возрасте сорока двух лет, Алексей просит прощения за то, что «перо толсто пишет, а чинить глаза не видят»[554].
