— Уже отказался. Смотри, — Клаус указал на дом, — Вот и свидетельство. Нет, серьезно, так и есть. Конечно, я не смогу очистить вены от ядовитой магильерской крови, но я смогу запереть ее в себе. У меня это получается.
Манфред фыркнул.
— Посмотри на себя, дорогой Клаус. Ты настолько истощен, что не доживешь даже до того момента, когда плод твоей жизни будет закончен. Впрочем, наверняка ты скажешь что-то вроде того, что лучше умереть человеком, чем жить магильером…. Это будет в достаточной мере пафосно, чтоб отвечать моменту.
— Не зубоскаль, пожалуйста. Если ты решил меня в чем-то переубедить, это пустая трата времени. Я уже сказал свое слово.
— Я этого слова еще не слышал, — заметил Манфред, — Но уверен, что надолго оно не затянется. Ты никогда не был силен в ораторском искусстве. Итак — почему? К чему это показное юродство? В чем смысл этих наигранных жестов? Король в изгнании? Добровольный отшельник?
— Мне стало отвратительно все магильерское, — ответил Клаус. Рядом с Манфредом, облаченный в висящую лохмотьями старую форму, он чувствовал себя дряхлой развалиной, — Я понял, что такое магильеры. Магильеры — это смерть. Разные обличья, но суть…
— Искусство.
— Это искусство рано или поздно встанет на известные нам с тобой рельсы, Манфред. Не при одном кайзере, так при другом. Слишком уж ценное… искусство. Да, я слышал, что сейчас творится в Берлине. Но я с этих рельс спрыгнул. Извини.
— Магильерство — это дар. Способность подчинять себе материю, — терпеливо и почти мягко сказал Манфред, — Если ты используешь инструмент только для убийства, это не значит, что им нельзя и созидать. Каждый из нас умеет дробить камнями кости, проламывать головы и копать траншеи. Мы мастера осадного и инженерного дела. Но вместе с тем мы способны на множество вещей. Строить дома и мосты, копать шахты и колодцы, искать полезные минералы…
— Если дар может использоваться для войны, это проклятый дар.
— Конечно, — Манфред развел руками, и сделал какой-то неопределенный жест. Не такой, какой он обычно делал, чтоб поднять валун и обрушить его на пулеметное гнездо, — В этом, кажется, есть что-то библейское. Отречение. Очищение. Ты агнец, Клаус. Ты отрекся от своего искусства только лишь ради того, чтоб это искусство кого-то не погубило. В некотором роде это даже красиво.
Клаус мотнул головой. Присутствие Манфреда подавляло его и злило. Это был какой-то другой Манфред. А может, это он был другим. Каким-то другим Клаусом, беспомощным и глупым, стоящим перед многотонным валуном с безоружными руками.
— У нас есть сила, — сказал он, — А тот, у кого сила, всегда будет солдатом. В этой войне или любой другой. Я не хочу.
— Поэтому ты сдался.
— Поэтому я сделал свой выбор.
— Самокастрация. Удел мучеников, — Манфред поморщился, — Опять-таки, в этом есть что-то библейское. Ты — праведник, отрекшийся от проклятого дара, а я, видимо, змей-искуситель.
— Я всегда плохо знал Библию. Но я всегда знал, как строить… дома.
Клаус закашлялся. Оказывается, даже от небольшого монолога можно устать так, что начнут подламываться ноги. Словно перетаскал на спине добрую тонну камней.
Манфред поднялся с камня, на котором сидел, внимательно осмотрел брюки и стряхнул с них пыль. Он не воспользовался для этого своей силой, и Клаус был ему за это даже благодарен.
— Значит, так? Останешься тут? Блестящий штейнмейстер так и будет тягать камни на своем горбу, пока не умрет, всеми забытый, точно дешевая лошадь?
— Называй как хочешь. И закончим разговор на этом. У меня… много работы впереди.
— Извини, не хотел тебе помешать.
— Зачем ты приехал? — спросил Клаус устало.
— Чтобы повидать своего старого боевого товарища, конечно.
— Чепуха. Я слишком хорошо тебя знаю, Манфред. Заканчивай.
Манфред переменился в лице. Он не смутился. Такие, как он, не умеют смущаться, но холодные серые камни на миг утратили свою твердость.
— Ты прав, у меня к тебе есть нечто большее, чем пустой школярский разговор на тему жизни, смерти и библейского предназначения. У меня есть предложение.
— Даже не представляешь, сколько предложений мне пришлось отвергнуть в последнее время… — пробормотал Клаус.
— Но я могу помочь тебе.
Один из камней вдруг поднялся в воздух и осторожно попытался приткнуться в кладку из прочих. Он двигался мягко и легко, как невесомая бабочка. Клаус следил за его передвижениями, но когда камень уже готовился занять свое место, оттолкнул его рукой. Камень не стал настаивать. Опустился на прежнее место.
— Мне не нужна помощь, Манфред. Выкладывай, что хотел, и хватит на этом.
Бывший обер-штейнмейстер вздохнул. Этот вздох оказался гулким и протяжным, как эхо, блуждающее в утесах.
— Понимаешь ли, сейчас — особенное время… Время, когда делается будущее.
— Теперь уже ты впал в философствующий тон.
— Это не преувеличение. В Берлине сейчас творятся большие дела. Ты давненько отошел от столичной жизни и многого не знаешь.
— Кайзер бежал, страна в руинах, инфляция, голод…
Манфред дернул плечом.
