Прокричав это почти без пауз, болгарин невероятным прыжком перемахнул через бруствер. Там тонко, дико закричал кто-то. Гавриил не смог сразу вскочить, на четвереньках вскарабкался наверх и свалился в окоп на еще теплое, еще бьющееся в конвульсиях тело в синем турецком мундире.
Когда он поднялся, схватка в первом ложементе уже закончилась. Турки почти не приняли ее, сразу начав отход на вторые линии, а кто принял, тот лежал на земле, проколотый болгарскими штыками. В узкий окоп враз набилось множество народа, топча мертвых и еще живых, азартно и бесцельно стреляя по убегавшим туркам. Оказавшийся рядом с поручиком потный, пышущий жаром и усердием Валибеда все совал ему в руки винтовку с окровавленным штыком:
– Гляди, ваше благородие, гляди! Я его наскрозь, наскрозь! Я не за ракию, я за идею сюда! Вот она, кровь-то его, вот, пощупай!
– Цел, Гаврила Иванович? – Захар лежал на бруствере, свесив голову. – Ну и слава богу. Я последних подогнал, отставших больше нет.
– Вперед надо! – кричал Меченый, проталкиваясь к Олексину. – Вперед, пока они не опомнились! Здесь укрыться негде!
Грохнул залп. Закричали раненые, заметались уцелевшие, пытаясь спрятаться от прицельного огня. Ударил второй залп, третий – турки методически расстреливали сбившихся в кучу людей.
– Отходить надо! – отчаянно закричал кто-то. – Перестреляют! Всех перестреляют!
– Отходи-ить!
Уже бежали, бросая захваченный ложемент и раненых товарищей. Паника охватывала людей, паника, следствием которой, как ясно понял вдруг Олексин, будет повальное бегство, провал всей операции и – позор. Его личный позор, от которого уже не избавиться вовеки и который не смыть никакой отвагой. Оттолкнув испуганно прижавшегося к нему Валибеду, он прыгнул на бруствер.
– Стой! Ложись! Застрелю! Застрелю, кто побежит без приказа! Застрелю-у!
Бежавшие остановились, кое-кто уже послушно ложился на землю. Ударил новый залп, с поручика сорвало фуражку.
– Ложись! – крикнул он, падая на землю. С ревом пронеслись над головами снаряды. Разрывы легли точно по турецкой стрелковой цепи, и стрельба сразу прекратилась.
– Спасибо, Тюрберт! – закричал Гавриил, вскочив. – Вперед, ребята! Там спасение! Там!
Вторая атака была стремительным рывком на едином дыхании. Олексин одним из первых ворвался во вторую линию, но турки опять не приняли рукопашной, опять откатились за следующие валы.
– Укрепляться! – сорванным до хрипа голосом скомандовал поручик. – Здесь их залпы нам не страшны.
На флангах слышалась стрельба, далекие крики. Олексин разослал связных, распорядился, чтоб уносили раненых, и в полном изнеможении опустился на землю. Бойцы его кое-как укреплялись, но что следовало делать дальше, он плохо представлял.
– Отходить, – пожал плечами Стоян.
– Без боя?
– Бой будет, но уходить лучше без боя, поручик. Мы достигли цели: потревожили турок, сбили их с передовых ложементов.
– Побегать, пострелять, поваляться по земле – и отойти? Странное занятие, вы не находите?
– Если хотите разобраться в этой странности, спросите своих войников, откуда у них яблоки. Кое-что я понял сам, кое-что мне растолковал Шошич.
– Какой Шошич? Мой взводный?
– Хороший командир. – Меченый одобрительно кивнул. – Его взвод поднимался в атаку первым. Он серб, но из Боснии, с левого берега Дрины, а это большая разница. Там власть султана проявляется в полную меру.
– Почему там проявляется, а здесь…
– Потому что по Дрине проходит граница Сербского княжества и Османской империи. Княжество автономно и практически независимо: оно лишь платит султану дань. А левый берег турки считают своей территорией, и сербы там – райя, то есть неверные. И для них не существует ни свободы, ни закона, как в Болгарии…
Грохот близкого разрыва заглушил слова: турецкая артиллерия открыла огонь по собственным укреплениям, занятым отрядом Олексина. Била она часто, не жалея снарядов, но пока неточно: снаряды ложились в стороне, с перелетом.
– Вот и дождались! – прокричал Меченый. – У них снарядов хватает!
– Так это же превосходно, Стойчо! – смеялся поручик. – Они сами разрушат то, из-за чего мы шли на вылазку!
Однако турки вскоре ослабили обстрел, а потом и вовсе прекратили его, перенеся значительно левее, где удачно атаковал отряд Отвиновского. У Олексина оказалось пятеро тяжелораненых и трое убитых, патроны были на исходе, турки часто постреливали, явно готовясь к атаке. Пора было отходить.
На отходе потеряли еще одного, но отошли в порядке, без отставших, своевременно выведя из боя Совримовича и Отвиновского. Вспомогательный удар Брянова пришелся весьма кстати, а сейчас и он выводил своих людей из-под огня. Дело было сделано, добились, правда, не очень многого, но и офицеры, и солдаты были довольны. Опасности остались позади, и теперь вдоволь можно было и наговориться, и похвастаться.
– Благодарю, Тюрберт, – сказал Олексин, когда офицеры сошлись, чтобы обсудить вылазку. – Ваша помощь была вовремя.
– Не воображайте, что я так уж стремился оказать ее вам, – с привычной насмешливостью ответил подпоручик. – Я заботился о чести русской артиллерии, не более того.
