– Пора, – шепнул Меченый. – Кирчо, берешь левого, Митко – правого. Хаджиев, прикройте их: вы хвастались, что хорошо стреляете.
Хаджиев пробурчал что-то невнятное, взяв на мушку еле различимый турецкий окоп. Кирчо и Митко, распластавшись, уже ползли к нему.
Рядом нетерпеливо заворочался Бранко. Стоян улыбнулся, положил руку на плечо:
– Главная доблесть на войне – стерпеть. На том, кто горяч, давно уже черти угли возят.
Рассветный ветерок донес чуть слышный сдавленный стон. Меченый недовольно поморщился:
– Опять Митко погорячился. Всем скрытно вперед. Карагеоргиев, останетесь ждать поручика.
Болгары, пригнувшись, бежали к турецкому секрету. Карагеоргиев проводил их взглядом и приник ухом к земле, пытаясь уловить шаги передового отряда. Земля пока молчала.
Поручик вел отряд неторопливо и осторожно. Осторожность эта возникла, как только они спустились с высотки на ничейную полосу, но возникла не от опыта командира, а скорее от его неопытности: Гавриил все время напряженно ожидал выстрелов, окрика, внезапной атаки и поэтому крался там, где можно было бы идти спокойно. И, глядя на командира, крадущегося впереди, сербские войники тоже пригнулись и затаили дыхание, точно так же без надобности стискивая потными ладонями старые, однозарядные ружья. Поэтому добрались они до Карагеоргиева не только с опозданием, которое само по себе было еще допустимо, но уже исчерпав изрядный запас сил и мужества там, где врага не было, где болгарские пластуны уже расчистили путь. Азарта еще хватило до турецкого секрета, занятого Меченым, но, достигнув его, отряд Олексина свалился в полном изнеможении.
– Пора, – шепнул Стойчо поручику. – Давать сигнал?
– Подождите, – задыхаясь, сказал Гавриил. – Дайте отдышаться.
– Светает. Если турки заметят и откроют огонь, мы не сможем даже отойти.
– Еще хотя бы пять минут…
– Нет пяти минут! – отрезал Меченый и, подняв винтовку, трижды выстрелил в воздух.
– Ну наконец-то! – с облегчением крикнул Тюрберт, давно уже до слез всматриваясь в однообразно серое марево. – Первое, пли…
В рассветной тишине глухо рявкнула пушка. Снаряд с воем пронесся над головами и разорвался внизу, отметив падение слабой вспышкой желтого пламени.
– Недолет! Редькин, доверни чуть! Заряжай, ребята! Первое, пли!
Он кричал, пребывая в радостном возбуждении. Насмешливое лицо его раскраснелось и ожило, и весь он точно ожил, утратив вдруг столь обычную для себя развинченную леность. Сейчас он был собран и энергичен, весел и напорист, и артиллеристы, глядя на своего командира, тоже старались быть озорными, веселыми и энергичными. Тюрберт занимался делом, которое любил, знал до тонкостей, которым гордился и в которое верил как в свое призвание.
– Молодцы, ребята, всем по глотку из моей фляжки! Наводить по первому, батарея – пять снарядов беглым… пли!..
Отряд Олексина лежал, вжавшись в землю. Снаряды рвались на гребне турецких укреплений, но отдельные осколки долетали и сюда: Тюрберт, бравируя, стрелял впритирочку, с высшим артиллерийским шиком. Земля тяжко вздрагивала, ветер нес дым на пехоту; солдаты кашляли, закрываясь шинелями.
– Кончится стрельба – все вперед, вперед! – кричал Олексин, уже позабыв о желании передохнуть «хотя бы пять минут». – Захар, задержись тут и гони всех в шею!
Артиллерийская стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась, выпустив считаное количество снарядов. Турки пока молчали.
– Вперед! – Поручик вскочил, взмахнув саблей. – Не выдавай, ребята! За мной! Ура!
Дружно поднялись болгары, французы, краснорожий и трезвый Валибеда, кто-то еще – уже с промедлением, вразнобой; Олексин не оглядывался. Он бежал к турецким ложементам, размахивая саблей и путаясь в ножнах. А Захар, матерясь, метался по полю, подгоняя отставших:
– Вперед, православные! Вперед, братки, вперед!
Гавриил уже видел красные фески, мелькавшие за развороченным бруствером. Оттуда ударило несколько выстрелов, пули с протяжным жужжанием прочертили воздух над головой; поручик инстинктивно хотел упасть, укрыться, но пересилил это желание, только запнулся на бегу. Огонь противника был неорганизованным и случайным, а слева и справа уже доносилось «ура»: Совримович и Отвиновский подняли свои отряды.
– Скорее! – кричал поручик, задыхаясь. – Скорее!
Кричал он сам себе, потому что в топоте, тяжком дыхании бегущих и выстрелах турок все равно никто не слышал его. Атака перешла в неуправляемую фазу, когда все зависело уже не от командира и команд, а только от солдат, от их решимости, скорости и боевого задора. Гавриил еще не понимал этого, еще свято верил, что уставы предусмотрели все, что только возможно, и поэтому продолжал кричать, пытался командовать, старался сообразить, где сейчас могут быть Совримович и Отвиновский, выступил ли Брянов и почему Тюрберт сделал так мало выстрелов. И замешкался на подъеме к брустверу.
– Ложись! – Кирчо дернул его за ногу, упал сам, и над ними тонко просвистели две револьверные пули. – Зачем по сторонам смотришь, командир? Вперед надо, вперед!
