– Ну что же, общие потери – всего девять убитых, – отметил Брянов. – Турки потеряли явно больше, сбиты с передовых ложементов, ошарашены нашей внезапностью. Результат в нашу пользу, господа, с чем я вас и поздравляю.
– А что это за история с яблоками, Брянов? – спросил Олексин. – Вы что-нибудь знаете об этом?
Брянов усмехнулся, покачал круглой, как у мальчишки, головой.
– Ходят мои сербы за яблоками. Левее нас в низинке – брошенный сад. Вот туда и ходят. И турки тоже.
– Турки?
– Там у них что-то вроде клуба. Существует джентльменское соглашение: не стрелять, когда кто-то спускается в сад.
– Веселая война, – усмехнулся Отвиновский.
– Ваше благородие, Гаврила Иванович!
Олексин оглянулся. Невдалеке маячил Захар, не решаясь подойти к офицерам.
– Француза ранило, Гаврила Иванович, в лазарете он. Вас спрашивал.
Миллье лежал под кустом на соломе, кое-как прикрытой бурой от крови холстиной. Круглое добродушное лицо его осунулось и постарело, и даже пышные усы поникли, и седина в них стала еще заметнее. Рядом, понурившись, стояли Этьен и Лео, все время зло вытиравший мокрые глаза.
– Куда его?
– В живот, – сказал Этьен. – Осколком.
– Когда же это случилось?
– Он бежал медленнее нас, когда отходили. Как раз последним разрывом.
– Старый человек, – с отчаянием сказал Лео. – Он не мог воевать, не мог! Он и убивать никого не мог, если хотите знать. Он и на баррикадах всегда стрелял мимо и приговаривал: «Господи, только бы не попасть!» А тут вы с этим ножом, ну он и пошел…
– Осторожнее, сынок, – не открывая глаз, сказал Миллье. – Зачем грузить на человека чужие грехи?
– Его смотрел доктор?
– Посмотрел, махнул рукой и сказал, что все равно помрет, – тихо сказал Этьен. – Он спрашивал о вас.
– Подождите! – Гавриил рванулся к выгоревшей на солнце санитарной палатке, откуда как раз в эту минуту донесся отчаянный мальчишеский крик.
Он вбежал в палатку и остановился у входа. Два дюжих санитара, навалившись, держали на окровавленном столе по пояс обнаженное юношеское тело, и врач, потный, взлохмаченный, в залитом кровью кожаном фартуке, с ожесточением рвал что-то длинными загнутыми щипцами.
– Яду! – по-русски отчаянно кричал юноша. – Дайте мне яду, изверги!
– Ремня тебе, а не яду, – бормотал доктор, хладнокровно ковыряясь в разрезанной ране. – Ну вот, опять упустил, ищи ее тут, в кровище. Да держите же вы его крепче, болваны!
– Яду! Яду мне, яду!
– Терпи, волонтер. Еще чуть… Вот она!
Он вырвал глубоко засевшую в плече пулю, с торжеством поднял над головой. Юноша сразу перестал кричать, только дышал тяжело, со всхлипами.
– Сейчас зашьем тебя, будешь как новенький. Что у вас, поручик?
– Тяжело ранен один из моих людей. В живот.
– Ах, этот… француз? С этим все, голубчик, такие ранения не штопают даже в госпиталях. А у меня околоток.
– Неужели умрет?
– Часа через два, – спокойно подтвердил доктор, склоняясь над раненым.
– Неужели ничего нельзя сделать?
– Ступайте, голубчик, ступайте. У меня еще четверо необработанных, а я один и уже три часа на ногах. Ступайте.
Миллье по-прежнему лежал не шевелясь, опустив серые веки на глубоко ввалившиеся глаза. Лицо его еще более заострилось, дышал он коротко и часто, беспрестанно облизывая пересохшие губы.
– Спрашивал вас, – шепнул Этьен.
Опустившись на колени, Гавриил склонился к умирающему. Серые веки дрогнули, и усы тоже дрогнули в попытке улыбнуться.
– Не хлопочите, сударь, обо мне.
– Доктор займется вами. Сейчас у него раненые…
– Не лгите. Никогда не лгите, даже во спасение. Ложь съедает человека, как моль. От лгунов к старости остается одна голая шкура. А вы молоды и… честны. Честны, я сразу это понял. Еще там, в Будапеште…
Миллье с трудом открыл глаза, и Олексин вздрогнул, в упор увидев огромные, расширенные болью зрачки. Он хотел сказать что-то обнадеживающее, бодрое, но не смог. Не смог солгать.
– Люди достойны лучшей жизни, мальчик, – с трудом, задыхаясь на каждом слове, сказал француз. – Люди, понимаешь? Не протестанты, не католики, не мусульмане – люди. Они хотят справедливости…
Голос вдруг замер, и поручик с ужасом подумал, что Миллье мертв. Растерянно оглянулся, но старик заговорил снова:
– Люди хотят справедливости, запомни мои слова. Ты молод, а значит тебя будут обманывать, и ты… ты будешь верить в обманы. О, старики выдумали массу способов, чтобы заставить верить таких, как ты. Помни о справедливости. Помни. Помни…
Последние слова он выговорил еле слышно и вновь прикрыл тяжелые серые веки. Гавриил поднялся, машинально отряхнул брюки. Лео сказал с отчаянием:
– Не надо было ему ходить в атаку. Не надо!
– Не надо, – со вздохом согласился Гавриил. Лео посмотрел на него и замолчал. Из палатки вышел доктор, щелкнул крышкой портсигара, но прикуривать не стал. Подошел, тронул рукой лоб умирающего, покрытый крупными каплями пота.
– Он все сказал, что хотел?
– Все, – кивнул Этьен.
– Я сделаю укол морфия, чтобы он уснул и… и не мучился.
– Значит, он… – Лео гулко проглотил ком, – он больше не проснется?
Врач выразительно посмотрел на Олексина.
– Решать вам, – тихо сказал поручик Этьену. – Я не вправе.
