Полковник промолчал. Медленно прошелся по кабинету, аккуратно, всякий раз почти складываясь пополам, заглянул в каждое из трех окошек, постоял перед юнкером, размышляя. Потом открыл дверь, велел, чтобы позвали Гедулянова, и снова остановился перед Олексиным, заложив руки за спину.
– Следовательно, обвенчались?
– Так точно, господин полковник.
– Вы сознаете, что скверно начали службу в Семьдесят четвертом Ставропольском полку?
– Кроме долга службы есть долг чести, господин полковник.
– Вот именно, – задумчиво повторил фон Борделиус. – Долг чести. Именно поэтому я и говорю, что вы скверно начали свою карьеру, юнкер. Скверно.
Вошел Гедулянов. Не отрапортовав, остановился у порога.
– Поедете с юнкером в церковь, капитан, он покажет дорогу. Поговорите со священником, попросите предъявить записи о ночном венчании. Даже если все совершенно соблюдено, выразите священнослужителю мое крайнее удивление о сем прискорбном факте. И скажите, что донесение о нарушении им закона мною будет послано незамедлительно.
– Дозвольте мне. – Ковалевский сделал попытку встать, но полковник удержал его. – Дозвольте лично, Евгений Вильгельмович…
– Не надо вам ехать, – грубовато сказал Гедулянов. – Идите, юнкер.
Ехали рядом, стремя в стремя, и молчали. И если Гедулянов был вообще из молчаливой породы, то Олексину это молчание казалось уже нестерпимым. Он не чувствовал за собой большой вины, с тайным торжеством ожидая, что в конечном итоге все образуется, законный брак вступит в силу и Ковалевские, отплакавшись, начнут радоваться счастью дочери, а холодно-непроницаемый фон Борделиус однажды улыбнется и скажет: «Знаете, юнкер, а вы, пожалуй, поступили правильно, хотя и не совсем по правилам». И тогда все офицеры полка будут наперебой жать ему руку, говорить, что он – отчаянная голова и, главное, надежный товарищ, на которого можно положиться. И Тая, вернувшись вместе с мужем после прощения, – а ее и фон Геллера не могут не простить, потому что люди всегда прощают влюбленных, – благодарно посмотрит в глаза и – поцелует. И сладкая горечь этого поцелуя будет ему наградой за все сегодняшние неприятности.
– Знаете, капитан, все будет замечательно, вот увидите, – весело сказал он, хотя ему было сейчас совсем не так уж весело, как он пытался изображать. – И тогда убедитесь, что я поступил правильно, что просто не мог, не имел права поступить иначе. Когда вас друзья просят помочь…
– Столичная шушера, – глухо, с ненавистью выдавил Гедулянов и выругался сочной казачьей матерщиной. – Привыкли над людьми измываться, барчуки проклятые. Старика, старуху, девчонку – всех готовы в грязь втоптать ради удовольствия. Ни чести, ни совести у вас нет, шаркуны.
– Как вы смеете… – возмущенно начал Олексин.
– Молчать! – гаркнул капитан. – Марш вперед, пока я тебя нагайкой не полоснул, дрянь!
Владимир съежился в седле и покорно тронул коня. Он не испугался ни окрика, ни угрозы, но в тоне Гедулянова было такое презрение, что юнкер вдруг понял легкомыслие собственных мальчишеских самообольщений и впервые ощутил леденящий позор бесчестия.
– Знать ничего не знаю и ведать не ведаю, – бойко говорил старенький попик, истово глядя безгрешными светлыми глазками. – Ночью спал без греха, как Богом заповедано, о чем у матушки справиться можете. А что до венчанья, то я законы блюду, господин офицер. И законы, и уложения, и честь свою пастырскую, не извольте сомнения иметь. Как же можно сие – без родительского благословения, без дозволения отца-командира? Да Господь с вами, молодые люди, не пугайте вы меня, ради Христа.
– Но ведь вы же венчали, вот здесь, на этом самом месте. Ведь это же было, было, не приснилось же мне все это! Батюшка, опомнитесь: вы честь мою, честь под сомнение ставите.
– Я грешен, грешен, могу и запамятовать, – суетливой скороговоркой отвечал старичок. – Но книги, книги суть истинная правда. Извольте, господа офицеры, извольте глянуть.
Не та была книга, не таким был попик, и даже церковь, весело просвеченная покойным осенним солнцем, сегодня казалась не той.
– Это не та книга, – тихо сказал Владимир. – Та новая была, я еще, помню, удивился, что новая.
– А поп тот?
– Тот самый, только трезвый. Ночью пьян был сильно: Геллер в него две бутылки шампанского влил, пока Тая готовилась.
– И церковь та? Не ошибаетесь?
– Не ошибаюсь.
– Значит, не венчали? – громко спросил Гедулянов.
– Да поразит меня гнев твой, Господи! – Священник широко перекрестился. – Да падет проклятье твое на весь род и племя мое…
– Хватит, отче, кощунствовать, – резко оборвал капитан. – В клятвах твоих наш полковой священник отец Андрей лучше меня разберется. Жди его к вечеру, не отлучайся. Поехали, Олексин.
– Это все ложь! – крикнул Владимир. – Это страшная ложь, клянусь вам всем святым! Честью своей клянусь!
Обратно ехали тоже молча, только теперь лошадь Гедулянова шла впереди. А Владимир тащился сзади, плакал от бессильного стыда и отчаяния и не замечал, что плачет. Капитан оглянулся, придержал коня; когда поравнялись, обнял вдруг Владимира за плечи, встряхнул:
– Перестань реветь. Ну?
