Однако, ощутив тяжелую потаенную ненависть к тому сословию, принадлежать к которому мечтал, Гедулянов к юнкеру подобного чувства не испытывал, несмотря на то что именно этот безусый, всегда радостно-восторженный щенок был, пожалуй, виноватее всех виноватых. Его отчаяние было настолько глубоким и искренним, что капитан не отпустил бы его от себя и без всякого распоряжения заместителя командира полка. Он сразу безоговорочно поверил в глубину этого отчаяния, а поверив, понял, что юнкер Олексин тоже распахнул окно и тоже увидел мир таким, каким увидел его сам капитан Гедулянов. И эта странная общность увиденного и была главным звеном, связавшим в эту ночь потомка крепостных с юношей столбового дворянского рода.
Вечером они не разговаривали, и Гедулянов не спешил завязывать беседу. Он всегда был не очень-то разговорчив, если дело не касалось строя, лошадей или оружия, а в этой истории вообще предпочел помалкивать, полагая, что юнкер сам начнет разговор или подаст для него ощутимый повод. И тихо лежал, мучительно борясь со сном. Вероятно, он все же задремал, потому что увидел вдруг Владимира у стола: он искал что-то в полутьме.
– Что вы там ищете, юнкер?
– Стакан, – глухо ответил Владимир. – Я хочу пить.
Гедулянов встал, накинул на плечи шинель и сел к столу.
– Садитесь, Олексин, – сказал он, с трудом проглотив мучительный зевок.
Он сразу понял, что юнкера мучает не жажда, а желание поговорить. Что он еще настолько молод, что не может, не умеет размышлять, что ему еще нужен собеседник не только для того, чтобы понять, но и для того, чтобы собеседник этот непременно доказал что-то очень важное, чтобы не просто помог ему уяснить нечто, а опрокинул бы это нечто, разгромил его, внушил бы, что все прекрасно, что это всего лишь частный случай, что мир по-прежнему добр, великодушен, чист и благороден в сути своей. «Кутенок, – со странной теплотой подумал Гедулянов. – Ах ты, господи, не надо бы ему в Тифлис…»
– Садись, – повторил он, сознательно обращаясь на «ты», потому что ощутил себя не просто старшим, а единственно старшим во всем мире для этого мальчишки.
– Вы бы домой пошли, – сказал Владимир, надев шинель поверх белья и послушно усаживаясь напротив. – Шли бы к себе на квартиру, выспались бы. Зачем это? Я не застрелюсь, не бойтесь. Это глупо – застрелиться сейчас. Это малодушие, я понял и слово готов дать, что все будет хорошо.
– Хорошо не будет, – вздохнул капитан. – Ты себя не обманывай и меня тоже не обманывай. Хорошо быть совесть не позволит.
– Совесть. – Владимир грустно усмехнулся. – А что это такое – совесть? Почему у одного она есть, а у другого труха одна, гнилушки? Почему?
– Почему?
Гедулянов не был готов к такому разговору, в этих категориях особо не разбирался, но знал: ни юлить, ни лгать было нельзя. От него ждали правды, ждали жадно и нетерпеливо, и, чтобы выиграть время, он начал медленно набивать трубку.
– Вино местное пил? В одной хате одно, в другой другое – не спутаешь. И солнце вроде для всех одинаковое, и дождик одинаковый, и ветер, а сок в гроздьях разный. От чего же разный? А от земли, юнкер. Все главное – от земли, сок наш от земли идет. И честь наша, и храбрость, и сила – все от земли. И совесть – она тоже от земли. Солнце для всех одинаковое, а земля для каждого своя. От дедов и прадедов что пришло, то и твое. Особое. Они-то и есть земля наша, отечество. Думаешь, вокруг нас оно, отечество-то наше? Нет, то – родина. Родиной то зовется, что вокруг нас. А отечество – то, что под нами: земля. И соки наши – от нее. От земли той, что под каждым из нас напластована.
Очень довольный, что не просто отговорился, а объяснил, Гедулянов откинулся на спинку стула и закурил. Найдя пример, он готов был строить на нем любой ответ, разъяснять любые сомнения, потому что теперь все стало ясным и для него.
– Земля, – вздохнул Олексин. – Может быть, не знаю. Нет, вы даже правы, если о Геллере думаете. Только я о нем не думаю, господин капитан: он – подлец, зачем же о подлеце думать? Я о другом думаю. Я думаю… – Он замолчал, вздохнул несколько раз, точно собираясь нырнуть в омут, в котором заведомо не было дна. – Я думаю, что Бога-то нет, господин капитан. Нету Бога, выдумки это все.
Гедулянов ожидал вопросов, спора, несогласий – чего угодно, вплоть до слез, отчаяния или гнева. Но юнкер ни о чем не спрашивал и ни о чем не спорил: он утверждал. Знакомил собеседника с открытием, которое сделал сам, и знакомил спокойно, без желания поразить и даже без особого интереса. И вот это-то спокойствие, это отсутствие желания спорить и испугало капитана: так мог говорить человек, уже решивший для себя все вопросы.
– Вы что это, юнкер? Вы… Опомнитесь!
