Было прекрасное и шумное застолье с пышными грузинскими тостами и бесконечными подарками в виде шампанского с соседних столиков в честь гостя. Были красивые песни и разговоры о чести и благородстве, и голова Владимира сладко кружилась и от шампанского, и от этих разговоров. Его долго провожали по пустынным улицам, долго прощались, уважительно пожимая руку.
– Завтра, – многозначительно сказал Автандил, прощаясь последним. – Если он, как трусливый шакал, не ответит на вызов завтра, послезавтра в Майкоп поедет мой родственник и все расскажет моему дорогому брату поручику Ростому Чекаидзе. Мы найдем этого ублюдка, дорогой друг, и задушим его, как ехидну!
Радостно-взволнованный и изрядно пьяный, Владимир наконец распрощался, картинно отдал честь новым друзьям и вошел в гостиницу. Поднялся на второй этаж.
– Господин! – с невероятным акцентом закричал снизу коридорный. – Тебя давно женщина ждет, где ходишь, понимаешь?
– Какая женщина?
– Такая молодая, такая красивая, уходить не хотела. Плакала немножко, понимаешь…
Не дослушав, Владимир бросился к своему номеру, распахнул дверь. У стола возле тускло горевшей лампы сидела женщина в шляпке и накидке. Увидев его, она отбросила вуаль.
– Тая?.. – Владимир сел, забыв закрыть дверь. Тотчас же вскочил, прикрыл ее, подошел к столу. – Я не понимаю, простите… Почему? Почему вы здесь?
– Я ждала вас. Внизу ждать неудобно, сказала, что ваша знакомая, и вот. Пустили.
Говоря это, она все время пыталась улыбаться. А у Владимира все плыло перед глазами: сумеречная комната, странно улыбающееся лицо Таи, фон Геллер, тосты грузинских друзей – все это медленно вертелось перед глазами, звучало в ушах, а мыслей не было. Ничего не было, кроме крайнего удивления и попыток что-то сказать.
– Извините, – заплетающимся языком выговорил он. – Я сейчас. Извините.
Швырнул фуражку, схватил полотенце, выбежал. В умывальной вылил на голову кувшин холодной воды, долго, с яростным ожесточением тер затылок вафельным полотенцем. Кое-как расчесал мокрые волосы, одернул мундир. Уставился в тусклое зеркало, пытаясь сообразить, почему Тая оказалась здесь в такой неурочный час, ни до чего не додумался, но вернулся в номер твердыми шагами, почти протрезвев. Прибавил огня в лампе, сел напротив.
– Извините, мадемуазель Тая, я не ожидал и был не очень… Но теперь все в порядке. Теперь говорите, Тая, теперь все говорите.
– Дорогой Владимир Иванович, – Тая глубоко вздохнула, – я очень виновата перед вами…
– Не вы, мадемуазель, не вы! Вы ни в чем не виноваты, ни в чем.
– Я очень виновата перед вами, – с прежней интонацией, точно повторяя урок, продолжала она. – Я буду нести эту вину всю жизнь, как крест. Да, да, не говорите, пожалуйста, ничего сейчас не говорите! Вы вправе презирать меня, но вы не вправе заставить меня молчать.
– Говорите, – сказал Владимир. – Говорите, я больше не перебью ни разу. Говорите все, что хотели сказать.
– Я глупая, я очень глупая, Владимир Иванович. Я всю жизнь прожила в станице, я ничего не видела, а если что узнала, то только из книжек. У меня очень добрая мама, очень, очень добрая и чудная, но она простая казачка и умеет только любить семью да стряпать пироги. Нас учили полковые дамы да случайные учителя, да еще книжки, потому что папа приучил нас читать, и отец Андрей тоже хотел, чтобы мы читали, и капитан Гедулянов, и даже… Даже полковник Евгений Вильгельмович присылал нам книжки. И я все читала, и читала, и… мечтала. Годами глядела на пыльный плац и годами мечтала об одном. Ради бога, не смейтесь надо мной. Или нет, смейтесь, смейтесь сколько хотите, потому что это все очень смешно. Очень. Мне семнадцать лет, и вот мне кажется – нет, не кажется, а я убеждена, что все семнадцать лет я мечтала, что меня украдут. Украдут из этого окошка, из которого виден только пыльный плац.
Последние слова она сказала еле слышно, с трудом сдерживая слезы. Помолчала, старательно вытерев платочком покрасневший носик, робко глянула на Владимира и вновь потупилась, разглаживая пыльную бархатную скатерть. Юнкер терпеливо ждал, стараясь не встречаться с ней взглядом, чтобы не смутить ее окончательно.
– Извините, – сердито (а сердилась она сейчас на себя за слезы и слабость) сказала Тая. – Я огорчаю вас, это неблагородно.
– Рассказывайте, все рассказывайте. – Владимир покашлял, скрывая вздох. – Я понимаю вас, поверьте, очень понимаю. Когда веришь во что-то, а потом – дырка, это ведь где-то дырка, не в небе даже, это в тебе дырка, в тебе самом.
– Да, да, – согласно кивнула она, почти не расслышав его слов. – Я убеждена была, что вы поймете, потому что… – Тая вдруг замолчала, еще ниже склонив голову. – Да уж не важно теперь почему. Теперь ничего уже не важно, потому что мы оба обманувшиеся. Не просто обманутые, а обманувшиеся. Мы себя обманули, вот и все. А он… Что же он-то? Он не обманывал.
– Не обманывал?
– Нет, не обманывал, не хочу грешить: это я хотела, чтобы меня обманули. Он ведь и в любви мне объяснился, и руки просил.
– Знал, что не разрешат, потому и просил.
