– Вам хочется подтвердить свою жизнь идеей, Олексин, дабы она не выглядела пустопорожней. А может быть, истина как раз в обратном? Может быть, истина заключается в том, чтобы идею подтверждать всей своей жизнью?
– Какую идею?
– То-то и оно, что такой идеи нет. Та, которую исповедуете вы, вряд ли стоит того, чтобы тратить на нее жизнь, это вы, кажется, уже понимаете. А иной в запасе у нас с вами нет. И может быть, правда за Тюрбертами? Служи честно своему делу – вот и все, что от тебя требуется. И будет в душе твоей покой, а в глазах вечная синева. И будете вы прекрасно стрелять картечью сегодня в турок, завтра в поляков, а послезавтра в русских крестьян, которые слишком уж громко попросят хлеба и справедливости.
– Нет, Брянов, мне эта тюрбертская философия не подходит. Я должен знать, зачем я стреляю.
– Как ни странно, мне тоже, Олексин. Мне тоже хочется знать, зачем я стреляю и в кого: ведь не стану же я от этого стрелять хуже, правда? Или стану? И может быть, все-таки прав Тюрберт, утверждая, что идеи обременительны для нашей с вами профессии?
Брянов внезапно крепко пожал Гавриилу руку и свернул к себе. Он задавал вопросы, не ожидая ответов и вроде бы не очень интересуясь ими, но вопросы остались, и Олексин шел домой, в смутном раздражении ощущая, что вопросы эти, столь щедро рассыпанные капитаном, прицепились к нему надолго, что ответов на них ему не отыскать и что, если он даже и отыщет эти ответы, легче от этого ему не станет.
Рота его спала, из шалашей доносился храп и сонное бормотание. Поручик невольно подхватил саблю, сбавил шаг и теперь почти крался.
– Справно живете, – вздохнул в темноте голос, и Олексин узнал Захара. – И говядина у вас, и свинина, и птица домашняя, и вино, и табак, и фрукт разный, и овощ. И что же получается: круглый год так?
– Едим хорошо, – ответил из тьмы Бранко.
– Да поглядел бы ты, парень, как наш мужик живет. Поглядел бы.
– Как живет?
– Хреново живет, вот как, – опять вздохнул Захар. – Лук с хлебом да щи пустые – не хочешь ли каждый день? Одна надежда – хлебушко, а ежели неурожай, то хоть по миру гуляй. Детишки молочко не каждый день пьют, не все да и не досыта, вот так-то, братушка. А уж мясо…
– Мясо – да, – подтвердил Бранко. – Мясо много кушать надо, чтобы работать сила была.
– А раз в году мяса не хочешь? – вдруг озлившись, грубо выругался Захар. – Раз в году мужик мясо досыта ест, раз в году – на Василия Свинятника!
– Не истина! – сердито крикнул Бранко. – Не истина то! Зачем обманываешь?
– Не истина? – зловеще переспросил Захар. – Вру, значит, так выходит? А тюрю с квасом не хочешь каждый день? А хлеб с мякиной жевал когда? Пожуй, попробуй: его и солить не надо – все одно крови полон рот будет. Не истина… А что пьет русский – истина? То-то что истина. Что пьет, это Европа видит да посмеивается, а с чего пьет – это ей невдомек. А с голоду она пьет, Россия-то, с голоду, да с холоду, да с обиды великой. Работаем поболе остальных, потом умываемся, горем утираемся, а жизни все одно нет. Тыщу лет все жизни нет, все как в прорву какую идет, в руках не задерживается. Выть от такого житья захочется, а выпьешь – и ничего вроде. И сыт ты вроде, и согрелся ты вроде, и, главное тебе скажу, человеком опять себя чувствуешь. Выпьешь – и вроде ты вровень со всеми, вроде уважают тебя все, вроде и горя никакого нет. Вот ведь в чем дело-то, братишка ты мой сербский. Все народы, погляжу я, с радости пьют, покушав плотно. А мы с горя пьем, натощак глушим. А поскольку горя у нас – ого! – то и пьем мы тоже – ого! Пока оно не забудется, горе-то, до той поры и пьем… Это кому там не спится?
– Это я, Захар. – Олексин подошел к шалашу. – Все спокойно?
– Спокойно, Гаврила Иванович, вас дожидаемся.
– Не стреляли турки?
– Бог миловал. Тихо живем.
– Тихо, – сердито повторил поручик. – Ученья нужны, а то разбалуемся на позициях. Завтра собери мне всех господ офицеров.
– Слушаюсь, Гаврила Иванович. Ужинать не прикажете?
– Спасибо, Захар, артиллеристы накормили.
Олексин прошел в шалаш, разделся, прилег на жесткий топчан. Хотел подумать об ученьях, о возможных вылазках к туркам, но думал почему-то о Тюрберте и его батарее – веселой, дружной, сплоченной напористым и звонким азартом командира. И думал с завистью.
Утром его разбудил Захар:
– Перемирие, ваше благородие! По всей линии перемирие! Турки роте в подарок пятнадцать бычков прислали!
Телеграмма о гибели портупей-юнкера Владимира Олексина пришла в Смоленск с большим запозданием: судя по дате, на второй день после похорон. Телеграмма была пространной, но как и почему погиб Владимир, не объясняла, а слова «верный долгу чести» пролить какой-либо свет на обстоятельства никак не могли.
– Не верю! Не верю ни единому слову! Не верю! – кричала Софья Гавриловна. – Нет такой фамилии Бордель фон Борделиус! Нет и не может быть! Это все идиотские гусарские шутки, слышите? Бордель с фоном выдумали!
Тетушка бегала по дому, всем показывая телеграмму и жадно, ищуще заглядывая в глаза. Дворня послушно соглашалась:
– Не может того быть. Ваша правда, барыня.
